Широчка в деревне

Широчка проснулась около десяти. Почему около десяти? — спросите вы. Да потому, что у Широчки начались самые лучшие в мире летние каникулы, и Широчка уехала в деревню к бабушке и дедушке. Несмотря на то, что деревня находилась в трех автобусных остановках от города, это была самая настоящая деревня с домами с печным отоплением, колодцами во дворах (несмотря на давно уже проведенные водопровод и газ), коровами, козами, свиньями, утками и целой кучей бабушек и дедушек. Наверно, для всех горожан здесь можно было найти подходящих бабушку с дедушкой, чтобы приезжать к ним на каникулы, да и просто так в гости. Так, по крайней мере, думала Широчка.

Широчка открыла глаза, поиграла немного с солнечным зайчиком и бодро встала с кровати. Залеживаться было некогда — ее ждал полный впечатлений большой летний день. Первым делом Широчка села на ночной горшок, который жил у нее под кроватью. Широчка всегда какала по утрам, при этом ее лицо приобретало выражение особой одухотворенности, прямо святая дева, узревшая лик Господа. Вскакнув от души, Широчка встала и внимательно осмотрела содержимое горшка.

В соусе свежей девичьей мочи покоилась большая мягкая, рыхлая какашка. Широчка специально ела по вечерам сырую морковку, чтобы какашка получалась, как надо. Сегодня какашка ей особенно удалась, и Широчка даже замурчала тихонько песенку от удовольствия. Широчка могла любоваться своими какашками целую вечность, но впереди было много дел, и она со вздохом поставила горшок на небольшой столик. После этого Широчка принесла из кухни кружку с водой и скалку, которой бабушка толкла картошку. Скалкой Широчка принялась толочь какашки, ловко разбавляя их водой из кружки. Наконец в горшке образовалась смесь нужной консистенции, и Широчка обошла с горшком все бабушкины цветочки, поливая их полученной смесью. Широчка всегда поливала цветы какашками, и они росли большими-пребольшими.

Теперь можно было умыться и погулять до завтрака. Не успела Широчка отойти от дома и на десять шагов, как перед ней предстала весьма любопытная картина. Капитан Отморозков, заехавший, видать, в гости к своим бабушке и дедушке, совершал арест козы. Звали козу Роза Люксембург, и принадлежала она бабе Даше. Отморозков пытался нацепить наручники на козьи рога, коза же блеяла, вырывалась, норовила боднуть, в общем, всячески оказывала сопротивление при аресте. Баба Даша была тут же и голосила, как на похоронах или на проводах в армию.

— За что вы ее, товарищ капитан? — спросила Широчка.

— Оскорбляет, зараза, при исполнении, так сказать.

— И как же она вас оскорбляет?

— Меееееент, — проблеяла вдруг коза с явным негодованием в голосе.

— Вот видишь.

Да ну, товарищ капитан, это у нее язык такой, как английский. Э бёт у них значит птица, импОтент — важный, а хэппи пезды ту ю — совсем не о счастливых женщинах. Если же вы предложите американцу сок, то он вообще обидеться может.

— Это как вороны, — поддержал разговор Отморозков, — у нас дома черешня росла. Так они облепят ее и сидят, лакомятся. А бывало, как начнут кричать: кар, кар, кааавр, кааа…, захлебывается, будто ей полный рот накончали. Я сначала так и думал, а потом смотрю, рот, как рот. Никакой эротики.

— Так и коза. Может она совсем не то имела ввиду.

— И то может быть, — миролюбиво согласился Отморозков, — но на всякий случай протокол составить надо.

Чем же все это закончилось, Широчка так и не узнала. Бабушка позвала кушать. Пришлось возвращаться домой.

На завтрак была пюрешка с котлетками. Картошка приятно отдавала пряным запахом Широчкиных какашек, и Широчка съела целых три порции.

После обеда бабушка попросила Широчку отнести деду Напасу маковой росы, а то он третий день, как хворает. Дед Напас жил недалеко, да и Широчке нравилось бывать у него в гостях, пить чай с волшебным печеньем и слушать его рассуждения о национальной идее. Дед Напас был помешан на идее русской нации.

— От них все зло, от иностранцев всяких. Испокон веков наезжали к русскому двору всякие немцы-французы. Понаедут де-Билы с Кретьенами, понаделают нам Педров с Гомесами, а от них потом вся зараза…

Дед Напас действительно был хворым. Он сидел за столом, курил длинные-предлинные папиросы, надолго проглатывая дым.

— О чем хвораешь, дедушка, — спросила его Широчка ласковым голосом.

— Да все о ней, о идее русской. Все о ней мое сердце обливается кровью.

— И что ты о ней думаешь?

— Бабы мы, все как есть бабы. А все потому, что вскормлены молоком бабьим.

— Так другого не бывает.

— Еще как бывает. Наше, мужицкое молоко. Оно и вкуснее и питательнее.

— Никогда не пробовала, — призналась Широчка.

— А ты попробуй, — предложил дед Напас, — хочешь?

— Да можно немного.

— Только тебе самой его придется надоить.

— Ну ничего. Где оно у тебя?

— Здесь, — Напас гордо вывалил богатырское наследство, — только доить надо губами.

— Губами, так губами.

— Не доится, — сказала Широчка Напасу после нескольких секунд доения.

— Ты дои, дои, оно не как у коровы, оно потом все сразу, в рот, а ты смотри, чтобы все проглотила.

— Я устала, — взмолилась Широчка через какое-то время.

— А ты себе рукой помогай, вот так, — дед Напас ловко показал Широчке, как надо делать.

Наконец Напас как-то вдруг хрюкнул и затрясся мелко-мелко, а Широчкин рот наполнился густой слегка солоноватой жидкостью.

— Все? — спросила Широчка у Напаса, но к тому пришли Осип с Кондратием, и он ничего не ответил.

— Ужинать будешь? — спросила бабушка, когда Широчка вернулась домой.

— Не-а. Меня дед Напас молоком угощал. Своим, мужицким.