Мы идем по Моховой. Сгущаются сумерки. Мой друг рвется вперед, словно боевой конь, и я с трудом поспеваю за его размашистым шагом. Просить, чтобы шел помедленнее, бесполезно: когда он увлечен, он ничего вокруг не видит и не слышит. А увлечен он почти все время.
- Гитлер - что?! - восклицает он, сильно размахивая руками, и очки его в металлической оправе снова сползают на нос. - Гитлер - жулик и авантюрист, такую идею опошлил! Вот те, кто за ним стоял - те были и впрямь великие люди!
Из-за поворота выскальзывает узкая улочка, сплошь увешанная вывесками кафе и магазинов. Где-то там прячутся "Оладьи" - чудесное и не слишком дорогое место. Есть хочется. Но увы, у меня денег с собой нет, а моего друга просить бесполезно.
- Кстати, - говорит мой друг тоном экскурсовода, - вот на этой улице Миша Колер строил баррикаду.
Я помню эту историю. Миша Колер и его приятели перегородили проезд баррикадой из досок, ржавых труб и всякого хлама, собранного в замусоренных московских двориках. Действо снималось на пленку. Примерно через час подъехала милиция и спросила, что они тут делают. В ответ ребята рассказали ментам о движении Сопротивления. Менты въехали и прикололись, но баррикаду попросили убрать. Теперь Миша Колер стал знаменитостью: пленку крутят на всех контр-культурных тусовках, а бедных ментов вспоминают всякий раз, когда нужно поговорить о преследованиях со стороны режима.
- Ты не представляешь, - говорит тем временем мой друг, - как раздражают меня эти квасные-банные-тараканные "патриоты" со своей сусальной "русскостью"! Пора бы понять: никаких русских нет! Это фикция. Есть арии, древняя раса Севера, гордые и беспощадные воины... А русские - жалкие людишки, тысячелетний народ рабов, еще в колыбели безнадежно испорченный греческими попами и еврейским богом!
Физиономия моего друга оживляется, он даже замедляет шаг, чтобы я ничего не пропустила из его рассуждений.
- Вот ты знаешь, - спрашивает он конспиративным полушепотом, - что в Библии проповедуется педерастия?
- Где?! - вытаращив глаза, отвечаю я.
- А откуда, по-твоему, происходит название "содомия"? Между прочим, Содом - библейский город!
Пока я тихо обалдеваю от такой герменевтики, мой друг предается мечтам на любимую тему.
- Когда мы придем к власти, - говорит он, и глаза его затуманиваются, - всех этих извращенцев перестреляем! Публично. На Красной Площади. Или... слушай, может, их на кол посадить? Очень концептуально получится... хе-хе...
Башни Кремля, темнеющие на фоне сумеречного неба, придают его мыслям иное направление.
- А Ельцина повесим на Кремлевской стене! - радостно сообщает он, одаряя меня щербатой улыбкой (зуб ему выбили в драке в ранней люберецкой юности, а ставить протез мой друг не хочет, потому что это буржуазно). - Представляешь, как эта мразь будет ползать на коленях и просить о пощаде? Ха, да с ним медвежья болезнь приключится!
Он устремляет мечтательный взгляд на Кремль - и вдруг, скорчив гримасу, сплевывает.
- Проклятые пентаграммы! Видеть их не могу! Доживем ли мы до того времени, когда на башнях снова появятся двуглавые орлы?
- Ты еще и монархист? - вяло спрашиваю я.
- А причем тут монархия? Орлы - это символ, символ былого величия и могущества России...
Я вспоминаю "тысячелетних рабов", но молчу.
- А ты, если бы пришла к власти, что бы поставила на башни?
- Да те же проклятые пентаграммы, - отвечаю я, - только перевернутые.
Несколько секунд он смотрит на меня, судорожно наморщив брови: внезапно лицо его разгляживается, и он громко хохочет.
- Прикольно! - говорит он наконец. - Да, я знаю, ты увлекаешься всем этим...
Я не "увлекаюсь всем этим", блин! Но ему это объяснять бесполезно.
- Но ты пойми, - горячо продолжает он, - это же детские игрушки! Типичная американская фигня, рассчитанная на тоскующего обывателя. Голый рационализм и ничего сакрального. Вот Телема - это да!
- Саша, объясни мне, пожалуйста, - говорю я сердито, - как можно любить одновременно Кроули и Климова?
На это мой друг отвечает малопонятной тирадой, в которой часто повторяются слова "контекст" и "дискурс".
- И в конце концов, - заканчивает он, - какое значение имеют эти мелкие разногласия, если в главном они одинаковы - оба экстремалы!
- Экстремалы - это которые с трамплина на роликах катаются? - рассеянно спрашиваю я.
Несколько секунд он смотрит на меня бараньими глазами, затем снова разражается хохотом. Моя шутка кажется ему необычайно остроумной.
Мы выходим на Арбат. Возле каждого лотка с советской символикой мой друг останавливается, рассматривает знамена и вымпелы с прищуренным ленинским профилем, пробует их на ощупь, хмурится и цыкает зубом. Ему хочется купить такое знамя и повесить на стенку, но жалко денег.
Ленина мой друг ненавидит, иначе как жиденком и пидорасом не называет, а Мавзолей неизменно будит в нем некросадистские желания. Однако красное знамя с Ильичем на стене - это круто. Это в духе Сопротивления.
- Саш, я есть хочу, - говорю я жалобно. - Может, зайдем в Макдональдс?
Этого говорить не стоило. Глаза у моего друга стекленеют, подбородок начинает трястись, словно у хасида, которому предложили отведать копченой колбаски. Из уст вылетают отрывочные и малопристойные реплики, из которых следует, что к Макдональдсу он даже под страхом смерти близко не подойдет и меня не подпустит.
- Саша, - говорю я терпеливо, - если бы у нас были недорогие и приличные национальные забегаловки, я бы только туда и ходила. Но что делать, если в лужковском Бистро хамят, обсчитывают, а пирожки с печенкой по вкусу напоминают промасленную бумагу? В Макдональдсе, по крайней мере, вкусно!
- Ты рассуждаешь, как быдло! - гневно говорит мой друг. - Из-за таких вот разговорчиков русский народ до сих пор и стоит на коленях!
Лично я не стою на коленях и не помню, чтобы когда-нибудь этим занималась - разве что, когда достаю книги с нижней полки. Но спорить с ним бессмысленно. У бабки возле метро я покупаю хот-дог и жую пышную безвкусную булку, и липкий кетчуп капает мне на пальцы. Мой друг смотрит на меня осуждающе. Хот-дог - тоже не русская еда, хотя все-таки лучше биг-мака.
Мы идем дальше. Мой друг раздражен происшествием с Макдональдсом: мысли его принимают агрессивное направление. Глядя на прохожих, он громко недоумевает, почему все эти люди не берут в руки булыжник-оружие пролетариата и не идут громить рестораны и бутики? Почему до сих пор не сожжена редакция "МК"? Почему еще жив такой-то (он называет совершенно неизвестную мне фамилию), в своих статьях регулярно и безнаказанно глумящийся над русским народом? Почему, наконец, до взрывов в Москве первыми додумались какие-то черножопые - это же, если вдуматься, идеальный способ поднять народ?!
Мы сворачиваем в пустынный, тихий переулок. Ветер дует нам в лицо; по серому небу несутся тучи, подсвеченные кровавым закатным солнцем. Очень красиво.
- Мы привыкли к терпению и покорности, - взволнованно говорит мой друг. - Мы привыкли прощать. А ведь это совсем не в нордическом характере! Прощение, смирение, женственная мягкость - добродетели жидов и извращенцев; арийский воин должен быть коварен, жесток и беспощаден. Не прощать ничего, ни малейшей обиды, и мстить - мстить хитро, безжалостно, до седьмого колена... Ну скажи мне, какой народ, кроме нашего, станет терпеть, когда его в лицо называют быдлом?
- Никакой не станет, - отвечаю я и оглядываюсь.
Ни впереди, ни позади никого нет: город словно вымер. Ветер уже не просто дует - хлещет по лицу, сшибает с ног, и мы прячемся под аркой. Мой друг торопливо и нервно закуривает.
- Такого прощать нельзя! - говорит он, рубя воздух рукой, и очки его снова сползают на нос. - Мы должны быть опасными, нас должны бояться - бояться до дрожи, до судорог! Мы должны встать на Темную Сторону! Пусть умирающий гуманистический мир трусливо величает нас преступниками, сумасшедшими, маньяками: мы-то знаем, как это называется на самом деле!.. Я прав, как ты считаешь?
- Совершенно прав, - отвечаю я и достаю из кармана то, что все это время било меня по бедру, мешало идти и надоело хуже горькой редьки. Но, взглянув своему другу в лицо, понимаю, что потерпеть стоило.
Первую секунду он изумленно таращится на меня, затем по лицу его расплывается широкая ухмылка, но, не дойдя до щербины, замирает и блекнет. Рот приоткрывается, глаза скашиваются к носу. Сейчас он похож на испуганного поросенка - с такой бледной круглой мордочкой и вздернутым пятачком.
- Да ты... что? - почему-то шепотом спрашивает он. - Ты... за что? Сумасшедшая!
В ответ я широко улыбаюсь. Говорят, мне идет улыбка.
-Разве я не похожа на арийскаую воительницу? - спрашиваю я. - Коварная, жестокая и беспощадная. Убиваю за косой взгляд и за дурное слово. Тот, кто посмеет назвать мой народ "рабами", долго не проживет. Тебе нравится твоя мечта, сопротивленец?
- Чокнутая... - шепчет он. - Маньячка...
На самом деле это опасная затея. Он ведь сильнее: что ему стоит броситься на меня, ткнуть сигаретой в лицо, выхватить пистолет?
Но мой друг не сопротивляется.
- Послушай, - говорит он, начиная осторожно подвигаться к выходу, - я и не подозревал, что ты так... ну, так буквально все это воспринимаешь...
- Скажешь слово "контекст" - умрешь немедленно, - ласково обещаю я. - И лучше не шевелись - я ведь чокнутая, и палец у меня на спуске, могу нажать просто от неоожиданности.
- Прости меня, - быстро говорит он, - я был неправ, я готов взять свои слова обратно, и про рабов, и про быдло, и...
- И если не скажешь слова "контекст", все равно умрешь, - подытоживаю я.
Он смотрит на меня молча, страшно выкатив глаза под стеклами очков, затем начинает кричать. Кричит долго и нелепо, на одной ноте, широко открывая рот. Ветер подхватывает его крик и уносит прочь.
- Обязательно умрешь, - говорю я, когда он замолкает. - Лет через пятьдесят. Такие, как ты, живут долго и счастливо. Жаль, что я не захватила с собой кинокамеру. Этот перформанс стоил Колеровой баррикады.
Мой друг начинает медленно сползать по стене. Я не вижу, но чувствую, как расплывается у него на штанах мокрое пятно. В воздухе разносится резкий запах - запах Сопротивления.
Warrax Black Fire Pandemonium™ http://warrax.net e-mail: warrax@warrax.net