[...] «Первоначально [...] неэгоистичные поступки расхваливались и назывались хорошими со стороны тех, кто пожинал их плоды, стало быть, тех, кому они были полезны; позднее источник этой похвалы был предан забвению; и неэгоистичные поступки, просто потому, что их по обыкновению превозносили всегда как хорошие, стали и восприниматься таковыми - как если бы они и сами по себе были чем-то хорошим». [...]
Священники, как известно, - злейшие враги. - Отчего же? Оттого, что они суть бессильнейшие. Ненависть вырастает у них из бессилия до чудовищных и жутких размеров, до самых духовных и самых ядовитых форм. Величайшими ненавистниками в мировой истории всегда были священники, также и остроумнейшими ненавистниками - в сравнении с духом священнической мести всякий иной дух едва ли заслуживает вообще внимания. [...] Все, что было содеяно на земле против «знатных», «могущественных», «господ», не идет ни в малейшее сравнение с тем, что содеяли против них евреи; евреи, это жреческий народ, умевший в конце концов брать реванш над своими врагами и победителями лишь путем радикальной перестройки их ценностей, стало быть, путем акта духовной мести. Так единсвенно и подобало жреческому народу, народу наиболее вытесненной жреческой мстительности. Именно евреи рискнули с ужасающей последовательностью вывернуть наизнанку аристократическое уравнение ценности (хороший = знатный = могущественный = прекрасный = счастливый = боговозлюбленный) - и вцепились в это зубами бездонной ненависти (ненависти бессилия), именно: «только одни отверженные являются хорошими; только страждущие, терпящие лишения, больные, уродливые, суть единственно благочестивые, единственно набожные, им только и принадлежит блаженство, - вы же, знатные и могущественные, вы, на веки вечные злые, жестокие, похотливые, ненасытные, безбожные, и вы до скончания времен будете злосчастными, проклятыми и осужденными!» [...] с евреев начинается восстание рабов в морали, восстание, имеющее за собою двухтысячелетнюю историю и ускользающее нынче от взора лишь потому, что оно - было победоносным... [...]
Что ягнята питают злобу к крупным хищным птицам, это не кажется странным; но отсюда вовсе не следует ставить в упрек крупным хищным птицам, что они хватают маленьких ягнят. И если ягнята говорят между собой: «Эти хищные птицы злы; и тот, кто меньше всего является хищной прицей, кто, напротив, является их противоположностью, чгненком, - разве не должен он быть добрым?» - то на такое воздвижение идеала нечего и возразить, разве что сами хищные птицы взглянут на это слегка насмешливым взором и скажут себе, быть может: «Мы вовсе не питаем злобы к ним, этим добрым ягнятам, мы их любим даже: что может быть вкуснее нежного ягненка». - Требовать от силы, чтобы она не проявляла себя как сила, чтобы она не была желанием возобладания, желанием усмирения, желанием господства, жаждою врагов, сопротивлений и триумфов, столь же бессмысленно, как требовать от слабости, чтобы она проявляла себя как сила. [...]
Хочет ли кто-нибудь посмотреть вниз и вглядеться в секрет, как на земле фабрикуются идеалы? [...]
«Мне кажется, что здесь лгут; каждый звук липнет от их обсахаренной нежности. Слабость следут перелгать в заслугу [...]»
«а бессилие, которое не воздает, - в «доброту»; трусливую подлость - в «смирение»; подчинение тем, кого ненавидят, - в «послушание» (именно тому, о ком они говорят, что он предписывает это подчинение - они именуют его Богом). Безобидность слабого, сама трусость, которой у нено вдосталь, его попрошайничество, его неизбежная участь быть всегда ожидающим получает здесь слишком ладное наименование - «терпение», она столь же ладно зовется добродетелью, неумение отомстить за себя называется нежеланием мстить, может быть, даже прощением («ибо они не ведают, что творят, - только мы ведаем, что они творят!»). Говорят также о «любви к врагам своим» - и потеют при этом» [...]
«Они убоги, нет никакого сомнения, все эти шептуны и подпольные фальшивомонетчики, хотя им и тепло на корточках друг возле друга, - но они говорят мне, что их убожество есть знак Божьего избранничества и отличия, что бьют как раз тех собак, которых больше всего любят; это убожество, может статься, есть также некоторая подготовка, экзамен, выучка, может статься, и нечто большее - нечто такое, что однажды будет возмещено и с огромными процентами выплачено золотом, нет! счастьем. Это они называют «блаженством»». [...]
«Теперь они дают мне понять, что они не только лучше, чем сильные мира всего, господа земли, чьи плевки им надлежит лизать (не из страха, вовсе не из страха! но понеже Бог велит почитать всякое начальство), - что они не только лучше, но что и им «лучше», во всяком случае однажды будет лучше. Но довольно! довольно! Я не выношу больше этого. Скверный воздух! Скверный воздух! Это мастерская, где фабрикуют идеалы, - мне кажется, она вся провонялась ложью». [...]
Только теперь слышу я, что ни столь часто уже говорили: «Мы, добрые, - мы праведны», - то, чего они требуют, они называют не возмездием, но «торжеством справедливости»; то, что они ненавидят, это не враг их, нет! они ненавидят «несправедливость», «безбожие»; то, во что они верят и на что надеются, есть не надежда на месть, не упоение сладкой местью ( - «сладкой, как мед», называл ее уже Гомер), но победа Бога, справедливого Бога над безбожниками; то, что остается им любить на земле, это не их братья в ненависти, но их «братия во любви», как говорят они, все добрые и праведные на земле». [...]
[...] «право» и «бесправие» существуют лишь как как призводные от установления закона [...]. Говорить о праве и бесправии самих по себе лишено всякого смысла; сами по себе оскорбление, насилие, эксплуатация, уничтожение не могут, разумеется, быть чем-то «бесправным», поскольку сама жизнь в существенном, именно в основных своих функциях, действует оскорбительно, насильственно, грабительски, разрушительно и была бы просто немыслима без этого характера. Следует признаться себе даже в чем-то более щекотливом: именно, что с высшей биологической точки зрения правовые ситуации могут быть всегда лишь исключительными ситуациями, в качестве частичных ограничений доподлинной воли жизни, нацеленной на власть, и как частные средства, субординативно включенные в ее общую цель, - средства как раз к созданию более значительных единиц власти. Правовой порядок, мыслимый суверенно и универсально, не как средство в борьбе комплексов власти, но как средство против всякой борьбы вообще [...] - был бы жизневраждебным принципом, разрушителем и растлителем человека, покушением на будущее человека, признаком усталости, контрабандной тропой в Ничто.
[...] Все больные, хворые, тщась отряхнуть с себя глухое недовольство и ощущение слабости, инстинктивно стремятся к слабой организации: аскетический священник угадывает этот инстинкт и потакает ему; всюду, где есть стада, там они поволены инстинктом слабости и организованы умом священника. Ибо не следует упускать этого из виду: сильные с такой же естественной необходимостью стремятся друг от друга, как слабые друг к другу; если первые сходятся, то случается это лишь в перспективе общей агрессивной акции и общего удовлетворения их воли к власти, вопреки совести каждого из них; последние, напротив, сплачиваются, испытывая удовольствие как раз от этой сплоченности [...]
Warrax Black Fire Pandemonium™ http://warrax.net; e-mail: warrax@warrax.net