http://17ur.livejournal.com/362653.html

Джагг

Смерть, которой нет

Вяльцева схватили, скрутили и поволокли. «Ну вот, прогулялся», — успел подумать он, прежде чем за ним хлопнула дверца автомашины. Ручек на внутренней стороне дверцы не было.

Пришло осознание наручников на запястьях и кляпа во рту — Вяльцев скосил глаза вниз, кляпа не увидел, но представил себе красный шар на ремнях из некогда виденного порно и мысленно зажмурился от стыда. Завозился, устраиваясь поудобнее со скованными за спиной руками.

«Попался всё-таки. Следовало ожидать».

Автомобиль тронулся, за стёклами поплыла знакомая улица, тонировка украла с неё цвета «бабьего лета». Дворник, мужчина средних лет неожиданно славянского вида, смотрел на проезжающий экипаж, опершись на метлу. Вяльцев завозился энергичнее — так, что даже приложился лбом к чёрному волнистому стеклу, разделявшему салон. Стекло оказалось лбонепробиваемым. Как и боковые стёкла.

Вяльцев попытался разглядеть в волнистом стекле своё отражение на предмет формы и размеров кляпа, но не преуспел.

«Связать колдуну руки, заткнуть рот, посадить меж двух огней и не давать пить», — всплыло из памяти читанное неизвестно где. Чтоб колдун, значит, не творил заклятий и не вопил про ордер на арест и адвоката, а смотрел в окно.

Виды в окне, куда смотрел колдун, покуда были известные — до первого интересного поворота на московскую дорогу оставалось не менее пяти минут езды.

«А какая, впрочем, разница, куда. Если добрались, то всё, отжил», — подумал Вяльцев и закончил мысль альтруистически: «Хорошо, развёлся и квартиру разменял до того, как началось. Верка хоть и стерва, но такого она не заслужила».

В левом верхнем углу «пассажирского салона» обнаружился, просветлев экраном, телевизор, забранный пластиной такого же лбонепробиваемого стекла, только прозрачного. Шли новости.

В Москве открыли памятник жертвам коллективизации. Сорокаметровая композиция изображала крестьянскую девочку, рассевшуюся на холме, сложенном из истощённых трупов. Девочка азартно глодала берцовую кость едва ли не больше её самой. Корреспондент сказал, что копии — слова «реплика» он не знал — скульптуры меньших размеров будут установлены во всех городах-жертвах, определённых указом президента.

Затем дал интервью автор, скульптор Крестовоздвиженский — Вяльцев забыл, какая фамилия у того была раньше, помнил только, что короткая и шершавая. Скульптор говорил о творческих муках и ответственности перед историей и Россией.

Иллюстрируя творческие муки, экран показал несколько предыдущих творений того же автора, включая скандальную аллегорию, где Ленин и Сталин на пару осуществляли над Россией замысловатое надругательство. Аллегория так и не покинула мастерскую: в установке было отказано под надуманным предлогом, будто бы «России» положено быть всё-таки женского рода.

Телевизор выдал панораму другой композиции: на площади в полтора гектара трёхметровыми штыками оказались пришпилены к земле лучшие представители российской дореволюционной элиты. Взгляд телекамеры задержался на трупе Зворыкина (трупы были подписаны), в последнем усилии обнявшем плазменный телевизор фирмы «Самсунг» с биркой известной сети магазинов по продаже электроники.

— Да! — восторженно вскричал из телевизора — не того, скульптурного, а здешнего, в машине — Крестовоздвиженский. — Именно! Так называемая историческая достоверность должна уступить святому порыву борьбы с тоталитаризмом! Сто пятьдесят миллионов бессмысленных жертв режима! Революции, войны, репрессии!.. Художественная правда превыше скучной фактологии, чувство причастности к великой трагедии не может быть ограничено разбором архивов. Я знаю, моему собственному прадеду полной мерой были отпущены ужасы сталинской эпохи. Когда он возвысил голос протеста...

Вяльцев зажмурился. Хитрые же сволочи. Спокойно. И сам спокойно, и Пришлый тоже пусть остаётся спокойным. Это провокация. Спокойно. Уймись, стук в висках. Не дёргайся, Пришлый. Успеем. Здесь ещё и телекамера должна быть, как же без неё. А может, и полиграф какой-нибудь.

«Прадед у него в крайкоме сидел в начале тридцатых, план по зерну давал», — сообщил Пришлый. — «В середине тридцатых сняли за общую косорукость, в тридцать седьмом загребли по списку. Право-левый. Покаянные письма писал. Будем?»

«Не сейчас, Пришлый», — стараясь думать чётко, ар-ти-ку-ли-ро-ван-но, произнёс про себя Вяльцев. — «Они хотят нас спровоцировать».

«Странно», — удивился Пришлый. — «Если тебя арестовали, то они и так знают».

«Это не арест, не похоже», — неуверенно подумал Вяльцев.

«А что тогда?» — спросил Пришлый. И поди объясни ему, что арест — понятие устаревшее, что при нынешнем силовом плюрализме могут и так закопать. И, скорее всего, закопают.

Вяльцеву страшно захотелось жить. Впрочем, на внятном ответе Пришлый не настаивал, буркнув из недр сознания что-то вроде «тебе виднее, если что — зови».

В новостях поведали про завершение съёмок пятнадцатой части эпопеи о приключениях репрессированного комбрига. Пошёл трейлер. Комбриг, засев в космическом корабле «Восход», погонял мычащее стадо кочегаров, антрацитом и молитвой двигал гагаринский полёт. За «Восходом» на летающей тарелке, угнанной с антарктической базы доктора Менгеле, гнались смершевцы с арбалетами.

Вяльцев вздохнул, отвлёкся от экрана и стал следить за окрестными пейзажами.

Везли его не в столицу и завезли не так чтобы далеко по областным меркам. Через три четверти часа автомобиль остановился на въезде в коттеджный посёлок из дорогих и своеобразных. Миновав контрольно-пропускной пункт, машина чинно проследовала по лабиринту из высоченных каменных оград.

В окне мелькнули распахнутые створки и почти Геркулесовы столпы ворот, вокруг оказалась буйная, неубранная осенью растительность, которую ограничивал бордюр подъезда к особняку. «А то и поребрик парадного», — иронически заметил Пришлый. — «Смотря к кому в гости позвали».

Выходить Вяльцеву не предложили. Он был бесцеремонно добыт из салона двумя здоровенными лбами в легкомысленных курточках и в полусогнутом положении проведён через сад. Взгляды, брошенные согласно знаменитой песне «искоса, низко голову наклоня», поведали, что особняк — кубичен, стеклянен, модернов и, скорее всего, воплощает чью-то мечту не столько о жилище, сколько о возможности нанять архитектора.

Ступеньки, дверь, паркет, ещё одна дверь, сквозняк, каменная плитка, лестница в подвал. «Пришлый, ты это. В случае чего. Помирать, так с музыкой». «Не вопрос», — ответил Пришлый. — «Ты не бойся. Сам знаешь, смерти нет». «Ничего я не знаю. Все равно страшно», - подумал Вяльцев. «Да ладно.Просто подойди к вождю и плюнь ему в рожу», — процитировал Пришлый известный анекдот про внутренний голос. Вяльцев хмыкнул сквозь кляп.

Наручники с Вяльцева не сняли, но кляп вытащили. Чёрный. «Плохо ещё обстоят дела с воспитанием нашей молодёжи», — посетовал Пришлый после первых слов Вяльцева, бессмысленных, но энергичных.

— Садитесь, — сказал кто-то. Вяльцева всадили в жёсткое квадратное кресло с низкой спинкой. Сколько-нибудь удобно расположиться мешали скованные руки. Кресло стояло на цветастом ковре, ковёр распростёрся на каменном полу, за границей ковра протянулся вдоль стены длинный служебный стол, за которым сидели люди.

«Так», — с интонацией, подходящей очень кривым усмешкам, подумал Пришлый. — «Эти».

Полгода назад, сильно после развода, но ещё до появления Пришлого, Вяльцев думал, что разбирается в политике. Во всяком случае, он отличал администраторов, приятных во всех отношениях, от просто приятных администраторов и употреблял в своём захудалом блоге слово «башни», причём совершенно бесплатно.

В особо неудачных записях Вяльцев опускался до конспирологии.

Пришлый, похоже, вообще не воспринимал персонажей новостей как индивидуальности. Для Пришлого, согласно его объяснениям, все «эти» выглядели единой кашей-малашей, ведьминым варевом, разлившимся из опрокинутого котла. На поверхности варева вздувались и вонько лопались пузыри причудливой формы, которые Вяльцев принимал за людей. Варево растекалось, оно хотело жить и жрать, оставляя за собой мёртвый мир. У варева получалось.

Вяльцев сперва не понимал, но со временем и для него экстерьер разнообразных официальных лиц превратился в сборку из нескольких легко узнаваемых деталей. Администрация, геройствовавшая в теленовостях, стала казаться слипшимся комом плоти со множеством бессмысленных повторяющихся лиц и дорогими наручными часами на скрюченных, недоразвитых лапках.

За столом сидели четверо. Может быть, Вяльцев и видел их раньше, в первых или вторых рядах, на телеэкране или страницах Интернет-изданий, помнил фамилии, однако теперь ему хватило наскоро расставленных меток: один Ясноглазый, два Щекастых и один Стянутый. Тот Щекастый, что слева, был постарше, побольше и полысее.

«Точно, закопают», — подумал Вяльцев, встретив взгляды сидевших за столом. Двое конвоиров присутствовали по краям поля зрения. «Да ладно тебе», — отозвался Пришлый. — «Главное, не забудь плюнуть вождю в рожу». Вяльцев подумал, что ещё полгода назад он в такой ситуации... не оказался бы. Так что его нынешнее спокойствие не с чем сравнивать. «Будем?» — спросил он у Пришлого. «А то», — откликнулся тот. — «Успею. И скульптор получит».

— Ты что, сука, творишь? — спросил Вяльцева Стянутый, когда стало ясно, что Вяльцев не будет любопытствовать, где он находится, требовать адвоката или пытаться узнать, что с ним собираются сделать.

Вяльцев молча изобразил вежливое удивление.

— Что ты рожи строишь? — задал Стянутый следующий вопрос. И обратился к соседям:

— Как хотите, а я думал, это кто-то такой, — Стянутый повертел пальцами, — фактурный. А тут — студент. Системный, мать его, администратор.

Студентом Вяльцев уже дюжину лет как не был, но решил, что поправки здесь излишни.

— Что молчишь? Скажешь, не твоя работа, сволочь? — не унимался Стянутый.

«Любопытно, какой именно случай его достал?» — подумал Вяльцев Пришлому. Пришлый подсказал.

— А почему вас это так раздражает? — ответил вопросом на три вопроса Вяльцев. — Вы же радоваться должны. Троюродный дедушка, если не ошибаюсь? Пылкий троцкист.

— Ах ты... — и Вяльцев подумал, что оскорбления Стянутого лишены фантазии и пыла. Должно быть, оттого, что ранее он имел дело с бессловесными и равнодушными подчинёнными. — Я тебе устрою радость.

— Спасибо, — поблагодарил Вяльцев. — С нетерпением жду.

Не последовало никаких знаков, никто Вяльцева не ударил. «Боятся», — заключил он. — «Или уже приговорили».

— Значит, это всё-таки вы, — констатировал Крупный Щекастый.

— Не отрицаю, — признался Вяльцев. — Я. И что?

— Вы понимаете, что вы делаете? Отдаёте себе отчёт в своих поступках?

— Отдаю и понимаю, — ответил Вяльцев.

— Что вы понимаете? Эти ваши... чудеса — чудовищны.

— Чем? Я никого не трогал. Я всего лишь смотрел телевизор и читал Интернет. Я не виноват, что в телевизоре сплошняком сорокаметровые статуи репрессированных комбригов. Не я это придумал. И я не виноват, что каждый второй борец с прошлым по переписке вытаскивает за собой на передовую усопших бабушек и почивших дедушек.

— Вы хотите сказать, что это у вас получается непроизвольно? — чуточку слишком равнодушным тоном спросил Мелкий Щекастый.

— Угадайте, — осклабился Вяльцев. — Или позвоните Крестовоздвиженскому.

Собравшиеся за столом переглянулись. «Будем», — довольно сказал Пришлый. В висках Вяльцева застучали знакомые молоточки, отбивая причудливый, неповторимый ритм, который Вяльцев пару раз безуспешно пробовал воспроизвести в нотных редакторах.

Пришлый взялся за дело. Вяльцев совершенно не представлял, как это выглядит со стороны. Нет, не он сам... ну борется человек с головной болью, бывает. И вообще, в большинстве случаев это совершенно незаметно. Проверено.

А что и как происходит там, вдалеке, Вяльцев себе не представлял. Что и как сдвигается в мире, и почему через пару часов в квартире — «студии», поправил Пришлый — известного скульптора окажется пожилой человек с короткой шершавой фамилией, в очень старомодном костюме и круглых очках.

Он даже будет помнить свою казнь. И то, как давал план по зерну в крайкоме.

— Эти ваши гомункулы... — сделал паузу Мелкий Щекастый. — Вы понимаете, что это не люди?

— Да ну? — изумился Вяльцев. — Гомункулы, значит? Сами вы гомункулы. Вы их святой водой пробовали?

В точку. Заёрзали. Пробовали, значит. Вяльцев, кстати, тоже пробовал. Надо было убедиться, что Пришлый — это Пришлый, а не какой-нибудь Пазузу. А эти, наверное, не только местной водой, но и всяких вудузнатцев из-за границы выписывали, с них станется.

— Это неважно, — отказался Мелкий Щекастый. — Важно здесь...

— Это почему же неважно? — прищурился Вяльцев. — Жизнь человеческая — высшая ценность, я в телевизоре слышал. Если убиенный от Сталина дедушка объявился на пороге, его надо накормить, напоить и обиходить. А не объявлять гомункулом и топить в серной кислоте.

Переглянулись. Ну да, банкиры страшный народ. Ведь он, зараза, убедился, что воскресший родственник — настоящий. Подумал, прикинул в руке пресс-папье и подошёл сзади. А потом избавлялся от трупа... насмотрелся в комсомольских видеосалонах времён ранней перестройки.

— Это его трудности, — ответил на невысказанный вопрос Вяльцев. — Никто его не просил вылезать и рассказывать по всем каналам, как родственников голодом выморили. У самого морда в плазму не пролезает... денег ему на похудеть жалко, что ли... а он рассказывает, как его семья мучалась от краснопузых иродов, и как мы должны бороться, чтобы этого не повторилось. Дед его был председателем в колхозе, принял справный мужичок советскую власть... а под окнами золотишко прикопано, которое он по поездам в гражданскую, в банде... и помер своей смертью, замёрз с перепоя.

— Сколько их было всего? — спросил Крупный Щекастый.

— Сотни, — не стал отпираться Вяльцев. — Я же не виноват, что с этой вашей кампанией по борьбе с прошлым всякая вошь норовит страстно прокричать на публику, как её предков брали к ногтю. Мол, смотрите на меня, я так страдаю, так звёздно страдаю. Память предков стучится в наши сердца, давайте очистим общество от ужасной заразы тоталитаризма, и тогда мой внучатый прадядя наконец-то перестанет вертеться в гробу... сколько их, прадядь, по психушкам нынче распихано. За цену малую.

— Вы сталинист? — это Мелкий Щекастый. Пришлый в сознании Вяльцева сделал жест, который в телесном мире стал бы безнадёжным взмахом рукой. «Нет, не плюй. Этим плевать бесполезно».

— Вы же читали меня, — удивился Вяльцев. — Или не вы. Но вы же так меня и вычислили. Когда у десятого или пятнадцатого пламенного борцуна, который зацепился со мной языками на форумах и блогах и поведал в процессе о невинноубиенных родичах, в квартире появляется нежданный гость... ни тебе денег на психиатра, ни тебе поводов для полиции, сплошной шум и необъяснимость... а некоторые гости знаете, как себя ведут? Особенно бывшие активисты. Как тут не сопоставить, читая логи...

— Читали, — согласился Мелкий Щекастый. — И вычислили. И знаем. Всё-таки, вы сталинист или нет? То,что вы пишете, скорее туманно, ни нашим, ни вашим...

«Варево», — Пришлый. — «Как вы тут живёте, с этим?..»

Вяльцев вздохнул.

— Руки освободите, — попросил он.

— Нет, — Мелкий Щекастый произнёс это обычным тоном, каким отвечают на вопрос продавца «Ещё что-нибудь?», но Пришлый внутри Вяльцева отметил: «Всё. Они думают, что ты безопасен. Думают, что всё поняли. Не бойся. Смерти нет, ты же знаешь. Я пойду с тобой».

— Знаете, что я вам скажу, дорогие мои великие визири, — начал Вяльцев. «Визири? Полагаешь, задушат каким-нибудь шнурком?» - осведомился Пришлый. — Вот вы жрёте и жрёте, и смотрите на всех, как на... биомассу. Вы не умнее, не проворнее и даже не хитрее остальных. Вы просто сильнее. И даже не потому сильнее, что там... мышцы всякие, вот как у этих орангутанов по сторонам... потому, что убедили остальных в их слабости. Это ведь так просто — убедить кого-то в бессилии. Нужно всего лишь заставлять людей переживать это бессилие почаще, сделать его привычкой. Подсунуть для ненависти мёртвого, которому всё равно — значит приучить к бессильной ненависти. Подсунуть для любви страну, которой давно нет — значит приучить к бессильной любви. И побольше, побольше. И постоянно. Статуи, статьи, жаркие бессмысленные дискуссии...

— К чему это всё? — впервые подал голос Ясноглазый. Он был настолько моложе остальных, настолько свеж, и ему было настолько скучно, что Вяльцев удивился отсутствию у него планшетника.

— А к тому, что всё хорошее когда-нибудь кончается. Призывали мёртвых в свидетели? Делали что-то во имя их? Нате. Спрашивайте. Как оно было на самом деле, кто виноват, почём были крупы, и нравится ли, что вы здесь для их пользы натворили.

— Нам это безразлично, — покачал головой Ясноглазый.

— Да я знаю, — устало ответил Вяльцев. — Хорошо хоть, не только ваших родственников при Сталине в землю загнали.

«Ну ты и сказал», — пожалуй, впервые за всё время их... знакомства, сотрудничества... Пришлый был столь очевидно поражён. «Я не совсем то имел в виду», — пояснил Вяльцев. — «А, неважно уже».

—«Сотни», — понял Крупный Щекастый. Вяльцев никогда в жизни не видел, чтобы человек так стремительно бледнел. Ему бы в фильмах о вампирах сниматься. — Сколько сотен? Сколько ты их всего воскресил, сволочь?!

— Сам ты сволочь, — тихо, бесцветно заговорил Вяльцев. — И все вы сволочи. А люди, с кем я говорил, и которые верили, что их предков по адской злобе положили ни за что — вот среди них сволочей мало. И полицаям они своих возвратившихся не выдают. Ну давай, проверяй, сколько где паспортов получено за последнее время...

Вот теперь был знак, поданный Ясноглазым. Взмах руки, неизбежные дорогие часы на запястьи. Сигнал. И был удар откуда-то слева, молниеносный, и искры перед глазами, и шум в голове. И ещё несколько ударов. «Не доплюну уже», — расстроился Вяльцев. «Вспоминай», -— спокойно попросил Пришлый. — «Будем?»

Вспомнился прадед. «Да что ты. Построили, сказали, что высота нужна, добровольцы — два шага вперёд. Я уж не выяснял, что было, если б никто не шагнул. Побежали, политрука то ли убило, то ли сам отстал. Уже бросок на траншею — и пулемёт сбоку. Не повезло. Значит, говоришь, я жертва кровавого режима? Замысловато. А за другую жизнь спасибо. Осмотреться надо».

И позднее. «Слышь, прадед, если они за мной придут, то ты это, на помощь с метлой наперевес не кидайся. А то самого оприходуют и начнут выяснять, что тут за дворник-сантехник на ТСЖ горбатится. Квартира сестре отойдёт, а у тебя и так эта каморка пока есть. Ты тут окопайся, женись заново. Да, и прости, что водой тогда окатил. Она святая была. Списки тех, кого Пришлый вернул, и кого потомки не сдали — диск и распечатки. Я потом по листку добавлять буду, если что. Ты и с ними свяжись. Всё-таки ровесники. А то одиночество — штука такая...»

— Дёргается, паскуда, — сказали откуда-то из поднебесья. Ну да, дёргаюсь, согласился Вяльцев. Меня бьют, а я дёргаюсь. «Вспоминай», — просил Пришлый. «А ты вообще есть?» — подумал Вяльцев. «Куда я денусь», — ответил Пришлый. — «Вспоминай».

— Легко уйдёт, — сказали в поднебесьи. — Так нагадил, смерд, и так легко уйдёт.

Удивительно, как медленно ползёт время, подумал Вяльцев. Сколько всего успеваю вспомнить между... ах, да. Тот, визгливый. И все они, с ним. Запоминал специально на этот случай. Пора.

 

...карлик метался на фоне старой, чёрно-белой кинохроники и визжал. Иногда он визжал в одиночестве, иногда к нему присоединялись люди с учёными лицами, иногда их сменяли люди в чёрных одеждах, с крестами. Они визжали вместе. Все, все, кто погиб, все были жертвами, все умерли напрасно: их нельзя было вспомнить, перечесть, отмолить, умилостивить, спросить о чём-нибудь -— оставалось только выть, раздирать одежды, мучиться неизгладимой виной и бессильной ненавистью, покорно сносить всяческие кары и несчастья, понимая, что никакого искупления никогда не настанет...

В висках уже не стучали игрушечные молоточки. Биение причудливого ритма заслонило мир, стало таким всеобъемлющим, что сыпавшиеся на Вяльцева удары казались незначимой, скучной мелочью. «Нет, не сто пятьдесят миллионов. Это он врал. Наследственное. Меньше», — Пришлый звучал деловито и скучно. — «Будем?»

Конечно, будем, согласился Вяльцев. Что нам ещё остаётся, кроме как быть? Даже не больно. Давно уже не больно. Ведь сто лет прошло. Только карлик всё визжит. Или не карлик. Или это звонит мобильник. А я лежу в углу и... да, наверное, всё.

 

— Что?! — беспокоились в поднебесьи, булькали и лопались пузырями. — Как-кие? Кто? Ты с ума сошёл? Что? Какие, твою мать, гимнастёрки? Откуда сообщают? Сколько? Что, везде?! И гражданские? И белые?

Вяльцев улыбнулся. Нет, не сто пятьдесят миллионов. Меньше.

И он поспешил вслед за Пришлым, терпеливо дожидавшимся, пока Вяльцев привыкнет к тому, что смерти нет.

 17/05/2011