Коммунизм и Рабство---Парижская Коммуна---Ле Бон и Рембо---Толпы и Революции---73 дня и 73 года---Век Толп---Буржуи и Толпы---Религиозность Буржуя---Искупительные Жертвы
Только когда появился первый раб, возникла первая предпосылка к возникновению идеологии коммунизма - бессознательной мечты любого раба. Современные деятели компартий, особенно любящие подчеркивать древность коммунистических идей, наверное, и сами не представляют, насколько именно они древние, во всяком случае, из всех политических доктрин реализовывавшихся в ХХ веке, коммунизм - наидревнейшая. Одновременно история коммунизма охватывает тот же хронологический период, что и история дегенерации. Наш уходящий век вообще ознаменовался появлением древних фантомов. В то же время достоверно не известно ни об одном коммунистическом государстве древнего мира, хотя, казалось бы, для установления коммунизма не требуется ничего специально выдумывать. Маркс крупно ошибался, подчеркивая необходимость сильной экономической базы, но он отметил и главное - необходимость наличия высококонцентрированных пролетарских бессознательных масс; как бы то ни было, коммунизм не был установлен ни в одной реально экономически развитой стране, хотя попытки были. Только Рим к моменту рождения Христа подошел к чему-то похожему, ибо плебс уже в значительной своей части мыслил по-коммунистически.
Ближе всего к коммунизму приблизились азиатские страны, где процент рабов всегда был адекватным. Даже сейчас, после тотального идеологического краха коммунизма, базовая страна желтой расы - Китай - все еще управляется коммунистами, т.е. каждый пятый житель Земли живет при коммунистическом правлении. Здесь же мы находим объяснение такому явлению, как коммунистический террор, всегда сопутствующий установлению коммунизма в том или ином государстве. По большому счету террор для коммунистов - всего лишь способ повысить процент рабов, ибо на рабов террор как раз меньше всего распространяется. А самый легкий способ повысить такой процент - организовать уничтожение тех, кто в рабы не попадает. Вот что было главным мероприятием в любой коммунистической стране. Но действие рождает противодействие, особенно если учесть, что во главе любого коммунистического государства всегда стояли рабы. Когда правитель-раб оставался один на один с теми, кто выжил после волн террора, он вдруг обнаруживал, что перед ним выросла новая более мощная сила. Сталин проявил верх откровенности и проницательности, заявив, что по мере продвижения к коммунизму сопротивление "контрреволюции" будет возрастать. Это, наверно, было единственным сбывшимся пророчеством, им произнесенным и в конечном итоге его уничтожили выжившие после всех чисток. Тиран может уничтожить кого угодно из своих приближенных, но он однозначно бессилен против всех. Маркс это тоже понимал, хотя в своих печатных трудах относительно столь щекотливой ситуации не высказывался. Ведь он сам был несостоявшимся тираном, он "тиранствовал" в своих книгах, однако, изучая древние тирании, без сомнения, досконально прочувствовал их психологию. Да и то, что Маркс сделал ставку на пролетариат, т.е. на высококонцентрированых рабов – факт, говорящий о многом. Пролетариат, как субъект, лишенный собственности (в отличии от крестьянства), всегда потенциальный оплот любой тирании. Крестьяне много раз в истории поднимали кровавые восстанья, причем часто они возникали стихийно. Лидеры выявлялись позже. Пролетариат не восставал ни разу, ибо рабочие демонстрации, пусть и заканчивающиеся столкновениями с полицией, восстаньями назвать трудно. Были и крестьянские войны. Рабочих войн не было никогда. И не будет. Кроме этого, у рабочих всегда были вожди, отстоявшие от них весьма и весьма далеко, но использующие организованные массы для собственного прорыва к власти, власть была единственным стремлением любого "рабочего" вождя. Маркс совершенно не представлял себе механику захвата власти, он досконально не знал психологию масс, такое незнание составляло удивительный и очевидный пробел в его теоретической базе. Хотя, если иметь в виду, что Маркс не владел методологией, всё становится на свои места. Но главное он понял: наступает эра толп, эра, когда при помощи толп можно качественно влиять на мировой процесс. А полная отработка психологии толп, как и окончательная шлифовка механики захвата власти, не заставили себя долго ждать. Впрочем, ни Маркс, ни Энгельс до этого момента не дожили.
Пока американские негры осваивали брошенные армиями северян и южан духовые инструменты, в Европе главным игроком становилась толпа. Выход толпы на передовой план совпадал с вступлением всех ведущих европейских государств в имперскую фазу развития, а толпы - всегда важный социальный фактор любой империи, а комплекс мероприятий по работе с толпой, - один из главных во времена их заката.
Май 1871 года в Париже выдался долгим и жарким, как в прямом, так и в переносном смысле. Коммунары, а, называя вещи своими именами, - уличный сброд и преступники, управляемые высокоорганизованным меньшинством, захватив 18 марта столицу Франции, уже к концу апреля разграбили решительно все, что представляло хоть малейшую ценность. Богатейший город мира по сути управлялся бандой анархистов, не имеющих элементарной морали. Так теперь будет начинаться и заканчиваться любой коммунизм. Сначала будет грабить первая волна "революционеров", а когда коммунизм будет заканчиваться - дети и внуки этой первой волны. В Париже, впрочем, до второй волны не дойдет. Еще пара недель и большинство коммунаров будет ликвидировано тем или иным способом, но пока, опьяненные властью над толпой и контролем над городом, они никак не склонны видеть себя в роли шестерок, изначально обреченных. Маркс прыгает в Лондоне от радости. Началось! Повторялась, теперь уже в виде фарса, ситуация 1789 года. А фарсы, в отличии от трагедий, весьма и весьма быстротечны. Тогда был срыт до основания символ тирании, теперь - разграблены памятники культуры. Тогда король бежал из столицы в карете, теперь - министры на воздушных шарах. Как в это же время сформулирует Достоевский: "революция начнется с грабежа всех богатств".
Великие потрясения рождают, а точнее - выявляют великих людей. Такие потрясения открывают им глаза, расширяя социально-политическое мировоззрение. То, что Маркс по-настоящему не разобрался в психологии толп, не имело никакого значения. Сама ситуация диктовала необходимость ее теоретической проработки. Что и было сделано. Можно не сомневаться, что исключительно низкое количество действительно гениальных людей, данное двадцатым веком объясняется помимо всего прочего тем, что из жизни европейцев исчезли массовые сильные и благородные сцены, а безвкусные и омерзительные по пошлятине и дороговизне бутафорские шоу и прочие "массовые мероприятия" вырождающегося буржуазного общества никак не могут вызвать у бессознательного индивида, а тем более у интеллектуала, ощущения причастности к чему-то действительно великому. Мельчают события, мельчают люди. Величие не покупается за деньги и не делается шоуменами. Раньше таких событий было несравненно больше и, что самое главное, - в них отсутствовала фальшь, а потому великие люди появлялись чаще. Не было бы, к примеру, больших войн, разве появились бы великие полководцы? Кто назовет хотя бы одного современного? Американские красномордые и жирные как бройлеры зомбированные генералы с гигантскими звездами, отдающие приказы на ковровые бомбардировки глиняных мусульманских хижин, не в счет. Более того, сам характер событий толкал их интеллект в соответствующем направлении. Той весной 1871 года свидетелями парижских реалий стали два человека. Первый был относительно известен, правда, известность носила откровенно скандальный характер, второго никто не знал. Первому было семнадцать лет, второму - двадцать девять. Первый входил в ту возрастную группу, из которой второй выходил. Первый был одним из последних известных представителей второго поколения, второй - одним из первых апологетов третьего. Оба исключительно внимательно следили за тем, что творилось и, как это свойственно молодым, в максимальной степени замечали все сильные и слабые стороны беснующейся бессознательной толпы. Первого звали Артюр Рембо. Второго - Гюстав ле Бон. Рембо был поэтом, и им, как и всяким настоящим поэтом, двигала гипертрофированная страсть. Он видел силу толпы и видел ее слабость, не имея в тоже время способности толком дифференцировать одно от другого. Он не мог ждать ни секунды и непрерывные ощущения выстраивались у него в рифмы.
Шуты, безумцы, сифилитики, владыки,
Ну что Парижу, этой девке, весь ваш сброд
И ваша плоть, и дух, и яд, и ваши крики?
Вас, гниль свирепую, с себя она стряхнет!
Когда падете вы, вопя от униженья
И в страхе требуя вернуть вам кошельки,
Заблещет красной куртизанки грудь сражений,
Над вами грозные сожмутся кулаки!"
Когда так яростно твои плясали ноги,
Париж, когда ножом был весь изранен ты,
Когда ты распростерт и так светлы и строги
Зрачки твои, где свет мерцает доброты,
О город страждущий, о город полумертвый,
По-прежнему твой взор в Грядущее глядит!
И мрак Минувшего, о город распростертый,
Из глубины веков тебя благословит!
("Париж заселяется вновь" Май 1871)
Ле Бон не был поэтом. Он был социальным психологом, во всяком случае, в современной классификации наук именно так называют области, им изучаемые. В 1871 году ему шел двадцать девятый год и нет ничего необычного в том, что в этом возрасте он, как некоторое время назад Маркс, увидел главный инструмент политики будущего - бессознательную массу. Засвидетельствованное ле Боном "торжество коммунизма в одном отдельно взятом городе" определило дальнейшую жизненную установку и теперь его, кроме толп, практически ничего не интересовало. Ле Бон, несмотря на блестящую эрудицию, еще не видит, и дожив до 1931 года, так и не увидит разницы между социализмом и коммунизмом, ее полностью обозначит в начале ХХ века Отто Вейненгер, но и он четко отмечает наступление века толп в контексте привязки его к грядущей эпохи "социализма" (что в его трактовке как раз и обозначает коммунизм), а единственным отступлением от изучения толп стал интерес Ле Бона к расовым теориям, правда, здесь он не создал ничего оригинального, ну и помимо этого можно отметить, что расизмом в XIX занимались все: от Канта и Фихте до Ломброзо и Ницше. Маркс по вполне очевидным причинам не занимался.
Рембо будет писать недолго. Еще полтора года. После муза покинет его и он, оставаясь сильным, тем не менее не создаст больше ничего сильного. Рембо несколько лет путешествовал по Европе, затем по Ближнему Востоку и в конечном счете остановился в Эфиопии. Даже сейчас Эфиопия – исключительно опасная страна для белых, а Рембо умудрился стать первым белым, осмелившимся жить в районе Огаден (нет ни малейшей уверенности, что там сейчас есть белые). Но и полной опасностей жизни в столь труднодоступном месте ему было мало и в 1885 году экспрессивный француз стал заниматься незаконными поставками оружия для армии короля Шоа Менелика II. Жил он более чем скромно с одной из местных негритянок. Умер так же, как и жил. Официально - от рака в 37 лет, что тоже симптоматично. Рак уже в ХХ веке станет своеобразной печатью на теле как человечества, так и недочеловечесвта.
Рак - это дегенеративное перерождение клеток, когда возникает небольшая их группа, разрастающаяся и сжирающая весь организм. Соединенные Штаты - чем не раковая опухоль? Экспорт американской культуры - чем он отличается от метастазов? Можно без сомнения заявить, что решение "раковой проблемы" вряд ли будет найдено в классической медицине, стоящей бесконечно далеко даже от объяснения его этиологии. Рак исчезнет вместе с исчезновением бионегативных индивидов, отравляющих морально-психологический фон не только друг другу, но и здоровым членам социума. Рак на массовом уровне означает потерю дальнейшего смысла в жизни, что для интеллектуала имеет исключительное значение. И не будет преувеличением заявить, что рак в смерти Рембо был следствием, но не причиной.
Через пять лет после этого события ле Бон публикует ставший классическим труд по массовой психологии, подведя научную базу под всё увиденное во времена Коммуны. Книга ле Бона станет настольной у всех, кто в деле обеспечения своей власти будет делать ставку на толпу: у Ленина, у Сталина, у Гитлера, - и ими список власть имущих почитателей ле Бона не ограничится, а все последующие психологи, интересующиеся поведением толп, не внесут в это вопрос ничего кардинально нового. Он же выразит научным языком интеллектуала всё, что Рембо выражал ощущениями интеллектуала. Свою книгу он закончит, когда ему будет уже за пятьдесят и превосходные степени и эпитеты с гиперболами, характерные для Рембо сменятся у ле Бона взвешенным анализом без всякого сгущения красок.
"Психология толпы" - как раз та книга, которая появилась тогда, когда должна была появится, впрочем, также, как и труды Маркса. Она не могла появиться намного раньше, ибо "время толп" еще не настало. Даже французская революция, на примеры которой так часто ссылается ле Бон, не могла дать толчок к законченному анализу толп, ибо в ней, кроме эпизода со взятием Бастилии, где толпа играла самостоятельную роль, не было больше ничего, на что толпа хоть как-то повлияла бы. Все активные роли были быстро перераспределены между стремительно возникшими политическими кланами, осуществлявшими их без ее привлечения, кроме разве что зрителей при срезании гильотиной очередной порции голов.
Датой непосредственного начала "века толп" может считаться 1848 год, год революций, происходящих практически по всей Европе кроме самых деспотичных монархий. Окончание его можно датировать 1945 годом, т.е. временем, когда Европа была поделена между восточным тиранозавром и заокеанским киборгом. С того времени от толпы уже не требовались жертвоприношения и ее основным интересом стали хлеб и зрелища.
Любая доктрина, достигающая своих целей при помощи толпы, в конечном итоге уничтожается толпой. Единичные ублюдки образуют опоры системы, но они же неизменно становятся катализатором разрушения. Маркс сделал ставку на пролетариат, - самую организованную, концентрированную и дисциплинированную толпу XIX века. Дисциплинированную буржуями, на чьих заводах этот самый пролетариат работал. Теперь ему отводилось роль могильщика буржуазии. Именно Маркс ее первым и разглядел. Маркс поэтому ненавидел крестьянство, именно за то, что вследствие малого населения сел и их разбросанности крестьян нельзя организовать в толпы. С помощью толп он планировал сначала уничтожить власть предержащие классы, а затем создать сверхтиранию, где все без исключения индивиды были бы лишены как сильных чувств, так и тех из слабых, что могут быть доступны только реальной элите нашего социума. Маркс мечтал, чтобы все стали такими, как он. Типичная пружина разврата. Именно по этой причине он перессорился со всеми своими дружками, кроме Энгельса. Первый опыт по установлению "диктатуры пролетариата" - Парижская Коммуна - закончился тем, чем в конечном счете закончатся и будут заканчиваться все остальные опыты: грабежами, тайными и явными убийствами, анархией и торжеством самых низкокачественных отбросов общества. Финал тоже был вполне стандартен - практически все отбросы были уничтожены, здесь себя хорошо зарекомендовал термидорианский опыт Французской революции.
Ле Бону было 29 лет, когда он увидел неорганизованную Парижскую толпу. Марксу было 29, когда в Европе произошла целая серия революций и именно со времени "весны народов" начинается обращение Маркса к коммунизму. События тогда разворачивались стремительно. 24 февраля 1848 г. вспыхивает восстание в Париже, 1 марта в Бадене, 7-8 марта в Берлине, 12-15 марта в Вене, 13 марта в Парме, 18-12 марта в Венеции, 10 апреля в Лондоне, 7 мая в Испании, 15 мая в Неаполе, 12 июня в Праге, 27-30 июля в Хорватии. Даже в России, загнивающей и изнывающей под грубой тиранией Николая I, происходит несколько десятков локальных бунтов. И если вспомнить, что в те годы еще не было ни телеграфа, ни телефона, ни интернета, то практически одновременные восстанья и революции по всей Европе должны несомненно вызвать серьезные подозрения. Отдельная толпа подчиняется весьма четким законам, но толпы, разбросанные по всему континенту? Понятно, без руководящего центра не обошлось. В мае (тоже жарком) Маркс с Энгельсом выпускают "Коммунистический Манифест". Как мы видим, все шло по одному накатанному сценарию. Впрочем, время реализации марксовых планов еще не пришло и все без исключения "революции" были в кратчайшие сроки задавлены. Маркс удаляется в Лондон, где безвыездно проживет до конца жизни, строча памфлеты, не имеющие никакой научной ценности и представляющие собой концентрацию злобы, неудовлетворенности и предельно низкой организации мышления.
Но не следует думать, что заведомый бред, выраженный в любой форме, изначально обречен на то, что на него не обратят внимание и воспримут именно как бред. Успех той или иной мысли зависит, во-первых, от количества индивидов, мыслящих аналогичными бредовыми схемами, а во-вторых, - степенью их влияния. Знаете, как легко проверить, является ли бредовой и порочной та или иная концепция? Посмотрите на лица тех, кто ее проводит. Как правило, единственного взгляда оказывается достаточно. Если все-таки есть сомнения, проследите их биографии, биографии их родителей, детей, жен, знакомых. Все тут же станет на свои места. И на "теориях" останется только взять маркер и написать "уничтожить".
Второй страной, где был установлен коммунизм, стала Россия. Ле Бон особо отмечал: "страна может иметь только такой строй, который соответствовал бы ее национальному духу". Как и во всех остальных случаях, он был прав. Настоящий стопроцентный интеллектуал! Парижский коммунизм продержался 73 дня, причем был уничтожен самими французами. Он был первым. Российский коммунизм простоял 73 года и ушел одним из последних. Резонно предположить, что он действительно соответствовал менталитету русских. Но дело здесь не исчерпывается данным популярным термином. Несмотря на то, что Сталин "затачивал" коммунизм именно под русских, так как видел в них своеобразный цемент, скрепляющий это евроазиатское лоскутное государство, последними и наиболее стойкими опорами советской коммунистической системы стали представители тюрко-монголоидных племен, что полностью согласуется как с выводами ле Бона, так и с обоснованным нами выводом об имманентности коммунизма именно азиатским племенам.
Марксизм-коммунизм - самые примитивные формы идеологии и управления, которые можно вообразить. Африканские и южноамериканские первобытные племена находятся на несравненно более высоком уровне отношений, нежели тот, что предлагал Маркс и его последователи. Русские как культурный и, наверное, самый талантливый в мире народ, не могли принять коммунизм просто так. Потребовалось двадцать лет непрерывного террора и создание искусственной системы отбора сверхничтожеств на ключевые посты, выведение новой общности недочеловеков, названных "homo soveticus", чтобы власть коммунистов могла бы считаться хоть как-то обеспеченной, но сама структура советского общества выглядела временной, а советские партийные боссы любого калибра - временщиками, правило которых: пришел-схватил-отвалил. Так было всегда и везде. Но это правило – никакой не марксизм. Это - здоровый эгоизм бессознательного индивида, не имеющего представления о сущности государства. Сработал защитный механизм, о котором Маркс не догадывался, потому как в силу организации своего сознания и не мог догадаться: уничтожив элиту, коммунизм, сделав ставку на худших и обеспечив полную деинтеллектуализации сфер жизни общества, сам пал жертвой самых примитивных инстинктов масс, а масс по определению всегда много. Аналогичная модель проводилась в главе "Человечество и Недочеловечество". Масса существует, ест, пьет, курит, размножается, только потому, что она исключительно проста. Деградация современных белых объясняется, помимо всего прочего тем, что интеллектуальное давление на них не соответствует умственному развитию среднего бессознательного индивида. Масса стонет под интеллектуальным прессингом. Здесь объяснение той безумной тяги к получению образования, охватившую массы в последние 20-30 лет. Она ползет вверх на вершину, непременно оказывающуюся внизу. С каждым годом все больше индивидов срывается в пропасть, возврата из которой нет. А интеллектуалы, точнее, те из них, что не изменили своей цивилизации, боятся не каких-нибудь сверхсложных вопросов, поставленных обычными индивидами, а своих ответов на них, ибо таковые в 100% случаев идут вразрез со всеми догмами, навязываемыми "общечеловеками". Греческий Тартар здесь символ нисколько не мифологический, но вполне реальный. Именно туда полетели ослабевшие боги под натиском своих детей, а затем их путь повторили все, не вписавшиеся в интеллектуальный темп поколения. Но такая модель приемлема для отдельного индивида. С массой все обстоит несколько по-другому. Можно было, конечно, уничтожить или вынудить уехать сотню-другую тысяч интеллектуалов, как это сделал Ленин, можно было понизить статус интеллектуала до предельно низкой отметки, как было во времена Сталина и Брежнева, но массу начала ХХ века нельзя было сильно "понизить". Она была и так низка, ибо процент тех, кто имел элементы, составляющие совершенство, было не велико. Еще в годы советской перестройки я полностью сформулировал подобные выводы, для чего мне потребовалось всего-то посетить несколько митингов группировок, чьи идеи сейчас реализуют власть предержащие. Сомнений не оставалось: редкостного качества отбросы, близкие к идеальным дегенератам - там явно превалировали. Коммунисты могли пойти и на уничтожение массы, но именно она была питательно-живительным базисом их системы. Уничтожение массы означало бы и уничтожение коммунизма, ибо, как уже подчеркивалось, реальное уничтожение той или иной доктрины в абсолютном случае возможно лишь в случае полного исчезновения даже потенциальных носителей тех, кто мыслит в ее рамках. По этому пути пошел камбоджийский коммунист Пол Пот, также учившийся в Париже. И когда его режим столкнулся с первой серьезной угрозой, выяснилось, что резервов у него нет. Нельзя, впрочем, исключить, что Камбоджей дело не ограничилось, особенно, если посмотреть, сколь дикими темпами вырождается население России и родственных ей славянских государств. Мы, таким образом, приходим к главной "формуле" всей марксовой концепции: "победа через уничтожение самого себя". Да-да, это всего лишь та самая "трагедия Люцифера". Именно поэтому все коммунистические режимы во всех странах мира по сути саморазрушились без всякого внешнего вторжения. Толпа сделала свое большое бессознательное коллективное дело. Интеллектуалы, во всяком случае в СССР, не имеют к "похоронам коммунизма" никакого отношения. Против СССР работали интеллектуалы Запада, но коммунизм как таковой их не интересовал, они отрабатывали и осуществляли стратегию ослабления Советского Союза и стран советского блока, а на общественный строй внутри "империи зла" не обращали никакого внимания. Даже если бы там существовал самый свободный рынок, их действия были бы аналогичными, что, как легко можно заметить, происходит сейчас. Массы, понятно, так не рассуждали. Но коммунизм ненавидели все. От генсека, сидящего в Кремле, до последнего тунеядца-поддавальщика, роющегося на свалке. Но мышление Маркса стояло ниже этих поддавальщиков. За его проектами не было силы, так как слабый не способен ее представлять. Все его теории были основаны на всеобщей тотальной ненависти, что, наверно, хорошо для управления толпой, но на системе, чье существование планируется надолго, сказывается самым фатальным образом. Всеобщая ненависть ведет к полному разрушению и никакие экономические доводы, пусть и весьма логичные и последовательные, не смогут эту систему удержать. Массовая ненависть - вне логики, она иррациональна, хотя причины ее появления и всегда отчетливо прослеживаются. Коммунизм имел сильных врагов извне, но главный его враг находился внутри. Самые смешные и бесполезные элементы общества своим алкоголизмом, саботажем, низкой производительностью труда, воровством абсолютно всего, что передается перемещению, низкими социальными задатками (а марксизм способствовал их ослаблению), чрезмерной болтливостью, продемонстрировали, что такое марксизм. Марксизм без маски - это сборище пьяных и грязных бомжей, число которых во всех марксистских странах стремительно увеличивалось из года в год. Точно таким же стал бы Маркс, если б не энгельсовские миллионы. Он бы ходил по лондонским улицам и пугал бы лохматой головой прохожих. Толпы можно было сметать с лица земли, но переделать их было нельзя. А тем более их нельзя было улучшить. Когда распускалась и запрещалась КПСС, не было произнесено ни одного слова в ее защиту. Ни одного. А ее ряды насчитывали 19 миллионов недочеловеко-баранов. Чуть позже интеллигентики затеют суд, где указ о запрещении будет признан неконституционным, но все это будет уже "вдогонку" и реального положения дел не изменит. Коммунистическая партия, породившая своих последних вождей, вытащив кого из трактира, кого из кучи навоза в свинарнике, кого из цепких лап папы-зверя, а кого из занюханного горного аула, сделав прирожденных рабов, лишенных представлений о чем-либо высоком, номинальной "элитой", получила всего лишь то, что должна была получить: узрев в полной мере ее трупно-разлагающийся вид, "элита" бросилась врассыпную. В куче дерьма можно было жить и не замечать своего положения. При коммунизме можно было родится. Но жить без отвращения, видя как живут другие, - нет. Ле Бон, предвидя такой расклад, отмечал, что "...Уже почти полтора века прошло с тех пор, как поэты и философы, крайне невежественные относительно первобытной истории человека, разнообразия его душевного строя и законов наследственности, бросили в мир идею равенства людей и рас. Очень обольстительная для масс, эта идея вскоре прочно укрепилась в их душе и не замедлила принести свои плоды. Она потрясла основы старых обществ, произвела одну из страшнейших революций и бросила западный мир в целый ряд сильных конвульсий, которым невозможно предвидеть конца". Возникает вопрос: почему же коммунизм не самоликвидировался сразу же после кончины Ленина?
Дело в том, что Ленин, будучи блестящи тактиком и никудышным стратегом, не был марксистом номер один, как многие ошибочно считают. Доказательство тому - огромное количество сочинений, им оставленных, и неподдающееся учету количество разночтений и противоречий, в них встречающихся. Даже стопроцентный патологический графоман Маркс здесь куда более последователен. Ленин умер, но дело его жило, может быть, даже в большей степени, чем при нем. Оставались реальные марксисты: Зиновьев, Каменев, Троцкий, Радек, Литвинов, и дурачки от марксизма - разного рода бухарины и рыковы. В постленинской "гвардии" мы имели пример пусть небольшой, но толпы. Толпа, в свою очередь, всегда выдвигает лидера и одно из наиглавнейших свойств такого лидера - толпа не должна его бояться, тем более, что правящий класс в СССР видел в тот момент реальную угрозу, исходящую от бессознательных масс, большой процент которой лишили реальной собственности. Вот почему в год смерти Ленина был произведен огромный набор в Партию, в результате чего она была разбавлена элементами, находящимися весьма далеко от коммунистических идей. Именно они станут ударной силой в осуществлении сталинских чисток, в результате чего подавляющее число ленинских большевиков будут безжалостно ликвидированы, что будет означать ликвидацию коммунизма, превратившегося в 40-х годах в национал-коммунизм, а затем в обычный национализм, взорвавший советскую империю в конце 80-ых годов. Но в год смерти Сталина, когда империя достигла высшей точки своей внутренней мощи, можно будет устраивать широкомасштабный партийный разбор без оглядки на "народ" и без всякого риска каких либо неадекватных действий с его стороны. И действительно, все, что нужно, массы узнают из громкоговорителей. А вот в 1924-ом балансирование шло на острие ножа. Вот почему лидерами толп часто становятся люди, в обычной среде совершенно неприметные.
Таким стал записанный под номером семь в Баварскую Рабочую Партию Адольф Гитлер. Чуть позже он станет фюрером немецкого народа, и никто не вспомнит, что в свое время ему не дали очередного воинского звания по причине "отсутствия лидерских качеств". Таким же неприметным человеком был рябой от перенесенной в детстве оспы ссыльный кавказец Коба Джугашвили, которого в качестве претендента на реальную власть заметил только Ленин, что, впрочем, ни на что не повлияло, ибо "ильич" в 1923 году находился на столь глубокой стадии маразма, что сказанное им никто не воспринимал всерьез. Казалось бы, какую угрозу мог представлять этот мелкий ссыльный рецидивист, непонятно как примкнувший к большевикам? Он и по-русски говорить не умел. Да и вообще ничего не умел. Так думали эти интеллигентные очкарики-теоретики-дегенераты. Но думать они будут недолго, и от своей пули, ножа или ледоруба по черепу не уйдет никто. А пропуском в высшую власть для Сталина станет их тотальная ненависть. И Сталин - классический продукт Востока - это сразу распознает и теперь его основной работой станет сталкивание бывших первых персон в ленинской авантюре, что он будет проделывать с поразительной легкостью. "Отмороженные", представляющие реальную угрозу (Фрунзе, Дзержинский, Красин, Камо) все как по заказу умрут уже через год после своевременной кончины "дедушки Ленина". Ле Бон, дав полную характеристику толпе, тем не менее обошел стороной один важный в данном контексте вопрос. Он никак не рассматривал, как меняется мышление человека, выдвинутого толпой в лидеры. Мы остановимся на нем подробнее. Во всех нас живет охотник. Охотник и есть известное ницшеанское "allzumenschliches". На зверей сейчас охотятся мало, да и сам акт охоты предельно автоматизирован, а удовлетворение своих охотничьих инстинктов не достигается при разделке курицы или нарезке колбасы. Люди предпочитают охотится на людей. Нет, конечно, друг друга они не убивают (это запрещено законом!), но все главные занятия бессознательных масс вроде погони за деньгами, стремления достичь определенного общественного положения, занять максимально выгодную социальную нишу, по сути есть война с себе подобными. Современный мир слишком тесен даже для отдельного индивида, и почти всегда его, пусть даже и слишком заметное благополучие, на самом деле обман, обычный индивид ведет борьбу только за улучшения своего положения, индивид, достигший намеченного положения, вынужден вести несравненно более ожесточенную борьбу за его удержание. Это отличительная особенность, порожденная веком большой плотности населения, веком толп. Война всех против всех. И ее исход парадоксален: она делает даже тех, кто оказывается наверху, не сильнее, а слабее.
Приближающийся век толп неизбежно должен был трансформировать религиозные представления имущего класса, который затем и внедрил бы их в толпы. О предопределении протестантского буржуа, а именно протестанты дали старт рыночной гонке, мы уже говорили. Совершенно очевидно, что экспортировать старый образ Христа как некоего мученика, "искупившего грехи" и давшему всем путевку "в вечную жизнь", было совершенно немыслимо, вот почему все эпизоды, явно выпячивающие слабость Христа, обходятся стороной в проповедях протестантских пасторов и миссионеров. Христос у них подается исключительно как волевая доминанта, причем успех или неуспех того или иного предприятия, в котором алчущий ищет помощи Иисуса, зависит не столько от самого Иисуса, сколько от просителя. Иными словами, индивиду предлагается доказать и показать, что он сам достоин бога, что он сам немного бог. А степень приближенности к богу в современных буржуазных странах определяется размером состояния. И действительно, если Христос, родившийся и выросший в простой семье, проходивший всею жизнь в лохмотьях, не имевший никакого движимого имущества, смог своими поступками заработать себе статус божества, культ которого реально исповедуют, то чем буржуй, родившийся в более худших, чем Христос условиях, но сколотивший гигантское состояние и обеспечив себе возможность влиять как на номинальных власть предержащих, так и на подчиненные им массы, менее "божественен" в собственных глазах? Поэтому и Христос в Америке стал олицетворенной смесью поп-звезды и удачливого коммерсанта. И если истинный православный или католик молится Иисусу, видя в нем то или иное воплощение Бога, то американский протестант делает то же самое, надеясь приблизиться хотя бы в своих собственных глазах к субъекту, более удачливому, чем он сам. Здесь достаточно посмотреть, как празднуется рождество Иисуса, - наиболее популярный американский праздник. Репортажи о нем напоминают статистические сводки, все разговоры ведутся только о том, сколько какого товара было продано, на какую сумму, на сколько процентов больше, чем в прошлом году; затем делаются прогнозы экспертов относительно предполагаемой структуры продаж на следующие "христовы именины". Я уже много лет просматриваю рождественские сводки CNN и еще ни разу не слышал, чтобы массам объясняли, что, собственно, произошло в этот день? Что празднуем-то? Но в этом нет необходимости.
Буржуи сделали дело, сформировали у масс рефлекс: услышав слово "рождество", нужно бежать в магазин и покупать подарки, набивая карманы буржуям. В последнее время активно идет раскрутка еще одного христианского праздника - Дня Святого Валентина. И если мы вспомним, что такого типа праздников в святцах хоть отбавляй, у буржуев есть большой простор для творческой работы.
Но все же американский буржуй оказывается весьма и весьма далеким от формулы "Будем как боги". Он лучше, чем кто-либо другой, понимает эфемерность своего положения, он вынужден ежеминутно демонстрировать нарочитую суровость и никогда не расслабляться. Он точнее всех знает, что его возможности все-таки имеют предел. Одновременно в буржуе живет внутренний страх, страх потерять всё. Помните богача, которому Христос предлагал бросить свое богатство и последовать за ним? Из текстов Евангелий следует, что богач отказался, но тогда Христос был просто пророком, а тот богач не был продуктом двух тысяч лет христианства. Будь на его месте современный буржуа, он тут же предложил бы Иисусу потратить деньги с пользой, к примеру, подкупить прокуратора Понтия Пилата, дабы тот делал вид, что ничего не происходит. Впрочем, придет время и денежные мешки, отвергнутые Иисусом, приспособят его тезисы для обоснования своего главенствующего положения.
О том какую "религию" исповедуют толпы эпохи упадка, мы говорили в главе, посвященной возникновению марксизма. Но где находятся божества, приводящие в трепет буржуев, да и существуют ли они вообще? Можно предположить, что таких божеств много, ибо, к примеру, в Америке, ставшей оплотом буржуазного мира, проживают последователи сонма религиозных конфессий, плюс сама Америка стала колыбелью множества сект, успешно марширующих по белому свету. Количество их будет возрастать, порука сему - тотальная непрерывная ублюдизация всех сторон ее современной жизни. Ведь при всей прагматичности жизни современного американца быть "вне церкви" там не принято. Логика буржуя проста: если вы ни во что не верите, то как можно верить вам? Как с вами можно иметь бизнес? Вот и возникают в Штатах всевозможные церкви вроде "церкви любителей пива". Антон Шандор ЛаВей совсем не спроста назвал свою структуру "Церковь Сатаны", причем слово "церковь" в названии гораздо важнее слова "Сатана". Теперь его последователь мог при заполнении анкеты спокойно ответить, что посещает Церковь Сатаны, что гораздо лучше, чем написать, что не посещаешь никаких церквей.
Религиозные секты не возникают в социальном вакууме, они всего лишь отражение чаяний бессознательных масс, которые всегда склонны исповедовать то, что им удобно и угодно. Именно здесь причина всех ересей и расколов в христианской церкви: христианство – самая неудобная религия, поэтому она - постоянный раздражитель и объект реформ со стороны интеллектуалов и извращенного понимания со стороны бессознательных масс и в этом недостатке берет начало ручей, вырождающийся в бесконечную полноводную мрачную реку, название которой - христианство.
Всяким свободным человеком движут два чувства - любовь и ненависть. Симбиоз этих чувств порождает другие чувства, например, любовь к жизни вызывает страх смерти, а ненависть к ублюдкам - пристрастие к оружию. Несвободным индивидом движет только ненависть. Ненависть определяет все без исключения его действия, с ненавистью идет рядом страх, ибо ненавидит такой индивид прежде всего других индивидов, во первых потому, что боится, а во-вторых потому, что не свободен. Несвободный человек ущербен от начала, он не способен ни на что высокое, а использовать его можно примерно так, как используют механические предметы: камни, плиты, сваи, уголь, древесину и т.д. Страх - это некое античувство, ибо оно способно даже самые сильные порывы обратить в самые слабые проявления. Страх - двигатель деградации. Все развитые общества деградировали в момент, когда в сознании основной части населения стал превалировать страх. Страх часто двигает массами, но еще чаще он двигает буржуазией. Но буржуй отличается от обычного индивида тем, что рискует идти против собственного страха. Буржуй хотя бы иногда вынужден его преодолевать, чего от обычного индивида. работающего у того же буржуя за скромную зарплату, не требуется. Вот почему буржуй всегда смотрит на собственных подчиненных так, как смотрят на трусливых недостойных существ, хотя если то или иное "существо" само становится буржуем, его взгляд резко меняется. Проверено.
Рассматривая Рим и Соединенные Штаты, мы должны вспомнить предысторию столкновения Рима с Карфагеном и ту систему взаимоотношений, что существовала в этом коммерческом государстве и отметить, что страх в развитом классовом обществе - это прежде всего боязнь потерять. Общепринятым считается тезис, что богатые при нестабильной обстановке могут чувствовать себя спокойнее чем бедные. Но такой тезис более чем спорный. Человек в любом случае слаб, и дистанция, отделяющая передового богача от грязного бомжа, на самом деле значительно короче, чем порой кажется. Точно такой же короткой может оказаться дистанция, отделяющая самое богатое государство от ординарной страны третьего мира. Ведь главная задача буржуя в кризисной ситуации - не только сохранить жизнь хотя бы себе, но и удержать свое богатство, при необычайном обострении угрозы его потерять. Что это за чувство, может осознать только тот, чей уровень жизни резко понижался, причем надолго. До сих пор не дан строгий научный ответ на вопрос: как буржуй соотносит инстинкт самосохранения и необходимость сохранения богатства? Классическая литература изобилует примерами, когда люди потеряв состояние, сходили с ума или кончали с собой, а если мы учтем, что свои образы писатели срисовывали с конкретных персонажей, можно с уверенностью заключить: для многих богатство – цель и смысл жизни, поэтому сама жизнь теряет всякую ценность, когда оно теряется. Таким образом, сохранение и поддержание своего богатства это raison d'etre любого буржуа, это его credo. Ради него он всегда готов на все, если он вдруг оказывается не готов, он "понижается в классе", - а это также величайшее бедствие. Карфагенские буржуи приносили в жертву своих детей. Пришло время и нашелся некий умник, предложивший покупать детей, приводить их в приличный вид, откармливая отборными продуктами, и только потом бросать в пасть Молоху. Идея пришлась по вкусу, но вместо взятия Рима Ганнибалом римляне оказались под стенами Карфагена. Жрецы увидели в этом гнев богов за столь злостное надувательство и в огонь попало рекордное число детей самых элитных семейств. Так семейства рассчитывали заключить перемирие с силами, которые они считали высшими. Не помогло. Зато все было по-буржуазному!
Но является ли страх адекватной искупительной жертвой, приносимой буржуем на алтарь своему социальному и материальному статусу? Как правило - да, ибо уже говорилось - страх не одинок, он всегда влечет за собой множество побочных эффектов, в частности, появление такой смешной и забавно-парадоксальной вещи, как трусость. Буржуа, как и зависящие от него индивиды. труслив, но трусость его несколько иного рода. Даже когда угроза нависает непосредственно над его состоянием, - а состояние и жизнь, как мы уже говорили, понятия в большинстве случаев в его понимании тождественные, - буржуй может на миг преодолеть свой страх, он может оказаться способным на беспрецедентное злодеяние, но трусость его не преодолима. Сейчас трусость именуется "чуткой реакцией рынка". Мы видим, как смена ничтожеств, представляющих якобы политический Олимп, порой самым чувствительным образом отражается на курсах валют, ценах на основные виды сырья, котировках акции крупнейших фирм. Конечно, львиная доля участников рынка понимает, что ничего существенного не происходит, но бессистемные несогласованные колебания в одновременных действиях множества буржуев и приводят порой к экономическим последствиям, совершенно непропорциональным последствиям политическим. Ведь что происходит? Бессознательную массу буржуй презирает, остальных же буржуев - ненавидит. Действительно, массы очень редко и весьма в малой степени угрожали буржуям, движимые собственными коллективно-бессознательными инстинктами, сами же буржуи более всего походят на хищников при дележе добычи. Они бесспорно выше животных, выше в том плане, что понимают: правила игры нужно соблюдать хотя бы до определенного момента, до момента, пока нет возможности уничтожить конкурентов одним ударом без риска серьезных потерь, после чего продиктовать новые условия рыночной игры. В ХХ веке Соединенные Штаты осуществили эту вожделенную мечту любого буржуя уже в глобальном плане, но одновременно поставили себя в настолько шаткое положение, что один грамотно продуманный удар может снести всю постройку.
Warrax Black Fire Pandemonium http://warrax.net
e-mail warrax@warrax.net