Красота и Доброта---Страшная Сила---Римляне и Ваффен СС---Греки и Римляне---Дорийское Вторжение---Ликург---Спартанское Законодательство--- Евгенические Практики---Спарта и Интеллект---Деградация Спарты---Безуспешность Реанимации---Зенит и Закат---Классическая Схема Падения---750 лет Риму
Красота - понятие бесконечно более важное и ценное? чем доброта, именно поэтому ей во всех ублюдочных мировоззрениях придается абстрактный характер. Ценность ее белые полностью осознали еще на заре своего существования и к этому же пришли лучшие люди XIX века. В начале ХХ-го классик скажет? что красота спасет мир. Именно красота, а не доброта. Сегодня правильнее было бы сказать, что мир спасется через красоту, при непременном интеллектуальном обеспечении и достаточном количестве сильных. Напротив, доброта, как таковая, - есть совершенное ничто и само манипулирование подобным понятием являет образчик бессмысленного словоблудия. Доброта может выглядеть уродливо и смешно. Красота - никогда. Доброта никак не связана ни с силой, ни с красотой, ни с интеллектом; таким образом ценность доброты - абсолютный ноль. Добрыми могут быть все, в том числе и несовершенные. Вырожденцы высшего порядка тоже могут быть добрыми, что сейчас наблюдается повсеместно.
Красота - это прежде всего разновидность силы, наряду с интеллектом. Красота и интеллект суть дальнейшие (после силы) этапы формирования совершенного человека, а то, что эти качества не стали всеобщими, указывает только на эволюционную фазу нашего развития. Красота – это та самая "страшная сила", которую понимают и уважают только здоровые индивидуумы. Доброта может быть в принципе полезна, но только в сочетании с красотой. Доброта без красоты, наоборот, становится страшной разрушающей машиной, ведущей к деградации и повсеместным несчастьям. Отсюда ясно, что человек, рожденный "грязным", не может быть добрым в понимании совершенных, он может быть только юродивым, а его доброта - только добротой за счет других, точнее, - за счет совершенных, т.е. за чужой счет. Сколько мы знаем уродов, которые кричат о помощи и спасении чего угодно, кого угодно и где угодно, но самостоятельных действий в данном направлении никогда не предпринимают. Урод может вам улыбаться, но это будет улыбка Квазимоды, которым так восхищался выдающийся любитель уродов Виктор Гюго, которого Ж.-П. Сартр называл "уродом для паноптикума". Объяснение такому кажущемуся парадоксу - сверхэлементарное. Красивые совершают добрые поступки, движимые бескорыстным природным инстинктом, который не может быть неверным, отчего их красота только усиливается, некрасивые, - движимые сознательным (относительно неплохой вариант) или бессознательным (что очень плохо) желанием приблизиться к совершенным хотя бы номинально, "поиграть в красоту", что всегда приводит только к усилению степени их юродства, выпячиванию его наружу. Урод не может войти в мир совершенных, подобно тому как не интеллектуал в мир интеллектуалов.
Урод никогда не бывает внутренне самодостаточным, именно здесь "разгадка" того "необычного" феномена, что все крупнейшие злодеи и тираны были чрезвычайно некрасивыми. Урод не способен любить, он лишь способен хотеть любить, видя, как бесконечно счастливы в любви красивые, догадываясь или явно чувствуя, что все его ненавидят и понимая одновременно, что любовь ему не доступна и никогда не станет доступна, что также накладывает на его лик своеобразный отпечаток, ибо вечно хотеть, но никогда не получать, - по меньшей мере вредно. Кто сталкивался с уродами, знает, что они куда менее доступны, чем красивые, ибо внутренне не самодостаточны, их нарочитая недоступность, их мрачная гордость, - всего лишь стремление набить себе цену. Совершенные в этом не нуждаются, поэтому всегда открыты. Красота - это атака, уродство - оборона, юродство - поражение. Откуда же идет уродство? Ведь если оно существует в природе, то уроды должны занимать определенную биологическую нишу, да и само их существование должно иметь природный смысл, пусть даже и временный. Мы уже ставили подобный вопрос, но сейчас рассмотрим его под несколько иным углом зрения, а сделанные выводы станут прологом ко второй части книги.
Вернемся в наш античный мир, который мы покинули в момент завоевания Римом Эллады. Кто здесь был эстетичнее? Безусловно – греки. Кто имел больше "прав" называться добрым, не рискуя быть названным юродивым? Опять таки греки. Римляне в сравнении с ними выглядели хамоватыми беспардонными мужланами, а сам Рим являл поразительную аналогию с Соединенными Штатами Америки до гражданской войны, хотя находился несравненно выше вследствие отсутствия цветного контингента. Рим был очень добр и очень жесток одновременно. Он, как Янус, имел два лика. Один смотрел на своих, второй - на чужаков. В наше время, когда агрессоры-завоеватели лепятся в основном на примерах людей, входивших в подразделения Ваффен СС, мало кто задумывается, что обычный римский солдат был несравненно более жестоким, нежели самый отъявленный эсэсовец. Впрочем, гражданские войны еще впереди. Но римляне чувствовали и понимали: там красота, а там уродство, поэтому первое, что они сделали - вывезли из Эллады все, что представляло хоть какую-то ценность и было транспортабельно. Вспомним, что сделали персы, этот "древний культурный народ". Можно ли их обвинять в расхищении предметов древнегреческой культуры? Оценивая последующие события, - нет, ибо римляне показали себя людьми, принципиально не чуждыми культуре. Они не знали, как и где разместить привезенные шедевры, но все вещи бережно сохранялись. Пройдет немного времени, и римляне, подучившись у греков, создадут свой неповторимый стиль, который хоть и уступит в совершенстве греческому, все же будет великолепно соответствовать духу надвигающейся военно-бюрократической эпохи.
Рим победил Элладу потому, что к тому времени стал сильнее, оставаясь как этнос моложе. Греки израсходовали себя раньше времени в междоусобных войнах и даже гениальность Филиппа и Александра не смогла спасти положение. Они были обречены. В год капитуляции Греции перед Римом пал Карфаген. Падение Карфагена никак не усилило Рим в интеллектуальной сфере, что понятно: Карфаген не имел и не мог иметь никакой культуры. От него не осталось ничего - естественный удел любого коммерческого государства. Сила действовала против силы, но Рим был опять-таки моложе, поэтому и победил, хотя для полного уничтожения потребовалось три войны, и в разгар второй казалось, что падет-то как раз Рим, причем, если бы это произошло, средние века начались бы на 600 лет раньше и не ясно, когда бы закончились и закончились ли бы вообще. Герберт Честертон в своей книге "Вечный Человек" писал: "Боги ожили снова, бесы были разбиты. Мы не поймем славы Рима, ее естественности, если забудем то, что в ужасе и в унижении он сохранил нравственное здоровье, душу Европы. Он встал во главе империи потому, что стоял один посреди развалин. После победы над Карфагеном все знали или хотя бы чувствовали, что Рим представлял человечество даже тогда когда был от него отрезан. Тень упала на него, хотя еще не взошло светило, и груз грядущего лег на его плечи /.../ Античная Европа наплодила немало собственных бед - об этом мы скажем позже, - но самое худшее в ней было все-таки лучше того от чего она спаслась /.../ Смех и печаль соединяют нас с древними, нам не стыдно вспомнить о них, и с нежностью мы видим сумерки над сабинской фермой и слышим радостный голос домашних богов, когда Катулл возвращается домой, в Сирмион: Карфаген разрушен". Честертон был убежденным христианином, он расценивал как исключительно благоприятное условие факт, что Христос появился в Римской, а не Финикийской империи. Всё остальное для него не имело решительно никакого значения, ибо он прекрасно отдавал отчет в том, что, появись Христос в государстве финикийцев, мы бы не знали, что такое христианство, впрочем, и состоявшийся вариант, несмотря на все бесчисленные минусы, выглядит далеко не худшим. Шпенглер, настроенный к Риму несравненно более скептически, нежели к Греции, делает вывод, полностью согласующийся с нашими дальнейшими схемами.
"Что касается римского мирового владычества, то оно было явлением отрицательного характера, результатом не избытка силы у одной стороны - такого у Римлян не было уже после Замы, - а недостатком сил сопротивления у другой. Римляне совсем не завоевали мир. Они только завладели тем, что лежало готовой добычей для каждого. "Imperium Romanum" сложилась не как результат крайнего напряжения всех военных и финансовых средств, как это было во время борьбы против Карфагена, а вследствие отказа со стороны Древнего Востока от политического самоопределения. Нас не должна вводить в заблуждение видимость блестящих успехов - с несколькими плохо обученными, плохо руководимыми, плохо настроенными легионами Лукулл и Помпей завоевывали целые царства, о чем нельзя было бы и мечтать в эпоху битвы при Иссе. Опасность со стороны Митридата, ставшая настоящей опасностью для никогда не подвергавшейся серьезному испытанию системы материальных сил, никогда не могла бы стать сокрушающей для победителей Ганнибала. После битвы при Заме римляне не вели больше ни одной войны против большой военной силы, да и не были в состоянии выдержать таковой. Классическими были их войны против самнитов, против Пирра и Карфагена". Греки была несравненно старше, чем Карфаген. За Карфагеном была коммерческая смекалка, базирующаяся на предельном суеверном страхе выраженном в их псевдорелигии, за эллинами - все составляющие опыта великого народа, ведшего свою родословную от совершенных, причем, - абсолютно обоснованно. Старение Греции проходило весьма стремительно, что объяснялось исключительно бурной молодостью и растраченной в бесконечных и бессмысленных междоусобных войнах зрелой силой, а падение было отсрочено только стечением внешних обстоятельств. Риму было не до них. И если Рим оказался сильнее Карфагена, то он уж точно был сильнее всех греческих полисов, вместе взятых. И как нация, и как общество. Рим эволюционировал, поэтому была надежда, что греческое наследие не пропадет. И оно не пропало, хотя до его высот римляне не добрались.
Трудно назвать захват континентальной Греции классической войной. Для Рима эта кампания была так, эпизодом и не более. По сути они просто поставили точку в истории греческих городов-государств, одним махом превратив их всех в обычную провинцию Ахайя. Слава Афин и Спарты уже давно померкла и они превратились в обыкновенные самодостаточные города. Римляне вмешались в сугубо локальный ахейско-македонский конфликт, ахейцы восстали против римлян, но, как и следовало ожидать, потерпели поражение. Независимым государством Греция теперь станет только через 2000 лет, что само по себе примечательно; греки в значительной мере сохранят язык (а орфографические правила будут изменены только в начале 80-х годов ХХ века!) и историческую память, но нынешняя Греция никак не тянет и на бледную тень той Эллады, хотя считает себя ее исторической преемницей.
Поэтому столкновение Греции и Рима мы можем рассматривать как столкновение силы с красотой и интеллектом, пусть и слабевшим. Рим выиграл главную войну в своей истории, как когда-то и греки, а посему обеспечил себе место среди величайших государств мира. Навсегда.
146 год - предельная зрелость Рима. Теперь он начнет ослабевать. Ослабление никак не связано с падением Карфагена как таковым, ведь римляне все делали правильно: город разрушили, а население (точнее - то что от него осталось, если сие можно назвать населением) продали в рабство. Старый Катон таки докричался. Карфаген разрушен. И, наверное, для Рима было предопределением, что в один год пали как самое культурное, так и самое мерзкое государства той эпохи. С генезисом Карфагена всё вроде бы ясно. Отсутствие красоты при отсутствии интеллекта порождало перманентный страх, в то время как сила и везение благодаря удачному стечению обстоятельств служили базисом процветания. По сути мировоззрение карфагенской элиты, не говоря о простых гражданах, было не шире мировоззрения самых низших первобытных племен, безграничное суеверие которых заставляет их в случае малейшей неудачи или опасения за судьбу того или иного предприятия приносить богам максимально ценные жертвы. Таким же "боголепием" руководствуются члены тоталитарных сект, совершающих групповые суициды. Фабр д'Оливе в своей книге "Восстановленный гебрайский язык" (la Langue hеbraique restituеe, Lausanne, 1985, p.19-20)) выводит имя главного карфагенского божества - Молоха – от слов MeLeH, MoLoH, MaLaH, что обозначает просто "царь". Однако немецкий семитолог О. Эйсфельд считает, что подобным словом обозначалось само действие жертвоприношения, отождествленное позже с именем бога. В принципе, оба вывода не противоречат один другому, ибо для древних весьма характерно замещение предмета и действия, которое он производит. Подобные божества были и у тех белых, которые соприкасались с черными племенами и чьи отдаленные предки испытали их вторжения [1]. Все они носили хтонический характер и отождествлялись с царством мертвых, при том, что само время их правления считалось подлинным "Золотым Веком". Об этом мы уже говорили, добавим только, что приоритет "богов второго поколения", к коим относятся и пожиратели детей - Кронос и Сатурн, - в сознании народов, их почитавших, уступил место божествам третьего поколения по всей видимости еще до Троянской войны. Впрочем, семитского Молоха с арийскими Кроносом и Сатурном сближало одно немаловажное обстоятельство: их обожали бессознательные массы и, что может еще важнее, - их не боялись. В Риме во время сатурналий устраивались масштабные празднества, в ходе которых господа и рабы менялись ролями и первые без всякого внутреннего неудобства прислуживали вторым. Как демократично! Ведь при "гигантах" не было господ и рабов. Чего уж тут стесняться?
Однако в XII веке до н. э. на территорию Греции вторглись племена дорийцев, которые, как следует из их дальнейшего поведения и устройства системы отношений, изначально не знали богов-андрофагов. Впрочем, слово "вторглись" здесь не совсем уместно, ибо ахейская цивилизация после падения Трои начала стремительно исчезать. Именно исчезать, ибо, отталкиваясь от данных, которые мы имеем, нельзя ни в коем случае делать заключение об её уничтожении военным путем, но массовое проникновение египтян в ахейскую элиту наводит на некоторые предположения. Спарта входила в число двенадцати полисов, которые подчинялись Менелаю - брату Агамемнона, оба они были главными участниками Троянского похода. Менелай, в свою очередь, получил власть над Спартой от Тиндарея - отца Клитимнестры (Apollod. epit II 16). Что же произошло такого за сто лет, что дорийцы пришли по сути на пустые земли? Складывается впечатление, что у тех племен последнего периода эры гигантов внезапно перестала существовать вся элита. Люди, которые в 1194 году отправили в Трою 1200 военных кораблей, не смогли оказать никакого сопротивления племени, насчитывающему максимум несколько тысяч человек. В те времена вообще происходила масса интересных вещей, а по значимости сама эпоха походила на Великое Переселение Народов V века н.э. Бесследно исчезали культурнейшие народы, знающие науку и владеющие письменностями, которые и сейчас не могут расшифровать, великолепные дворцы, позже ставшие легендой (до тех пор пока не были откопаны 100-150 лет назад), зарастали травой и становились притонами для бродяг. Их место занимали другие племена, в большинстве своем значительно более отсталые, но наделенные высоким жизненным потенциалом, что тогда было также важно как и сейчас. Достигли ли они интеллектуальных высот своих предшественников? Вопрос открытый, но не такой важный, ибо и они имели эволюционный потенциал, а в свою очередь, даже примитивный на первый взгляд народ, может знать нечто такое, что совершенно недоступно более развитому племени. Если мы сопоставим, к примеру, белых и негров, проживающих в нынешних Соединенных Штатах, то увидим, что, несмотря на совершенное, не вызывающее ни малейших сомнений интеллектуальное превосходство белых, негры на коллективном уровне знают и понимают вещи, недоступные белым американцам. Прошло примерно 35 лет с момента, как им были предоставлены реально одинаковые с белыми права и уже очевидно, что белые если не отступают, то во всяком случае обороняются. И что самое важное, у негров есть элита (в негритянском понимании ей являются люди, в которых они чувствуют глубинную мощь и полное отсутствие всякой морали). У современных белых элиты нет и в ближайшее время появление ее не предвидится.
Итак, дорийцы пришли с севера. С какого именно "севера", никто толком не разъясняет. Как обычно. Всегда заря той или иной подлинно мощной цивилизации начинается со слов: "в таком-то веке до н. э. такая-то территория испытала вторжение северных племен неизвестного этнического типа". После чего "вдруг" происходил резкий скачок во всех отраслях жизнедеятельности доселе примитивных племен. Ладно, оставим такие схемы на совести историков эпохи политкорректности. Теперь стало обязательным атрибутом подчеркивать, что дорийские пришельцы были "отсталым племенем". И тут же (какая логическая неувязочка!) дается информация о наличии у дорийцев навыков выплавки и обработки железа, а этот факт сам по себе позволяет заключить, что они не были такими уж отсталыми, ибо научились обрабатывать железо чуть ли не раньше всех. Ведь прошлые жители Пелопоннеса, несмотря на их бесспорный интеллектуальный блеск и наличие запасов железной руды, так и научились его выплавлять. И контакты с развитым Египтом не помогли [2]. На историков производило впечатление разрушение пришельцами великолепных ахейских строений, в которых, правда, непонятно кто к тому времени обитал, но в свете позднейших событий мы увидим, что подобное деяние имело смысл, при том что дворцы жалко. Дорийцы поселились на самом юге Пелопоннеса и почти четыреста лет о них ничего не было слышно. По прошествии этого срока перед нами предстало государство с самой лучшей армией в истории человечества и стопроцентным качеством населения. На территорию, подконтрольную Спарте, никогда не ступала нога врага, даже в моменты, когда "жестокие недальновидные демократии" (по выражению Х.С.Чемберлена) вместе с "олигархической" Спартой вели изнуряющие войны и сознательно шли к своему концу. Спарту тоже постигнет быстрый закат, но вызван он будет принципиально иными причинами.
До нас не дошли сведения о спартанском устройстве с начала дорийского вторжения до времени первых упоминаний законов Ликурга, правившего Спартой приблизительно во время, когда Гомер и Гесиод составляли свои поэмы. Кстати, именно Ликург сделал очень много для их распространения. Он был так же одной из главных фигур в организации первой Олимпиады [3]. Но здесь можно сделать уже стандартное предположение: Ликург был автором именно писанного закона, а сама его кодификация диктовалась тем, что во времена его правления четко обозначились признаки деградации спартанской системы. Ликург был чем-то сродни опытному кардиологу, который по еле-еле заметным отклонениям в кардиограмме еще здорового пациента видит грозные предвестники ишемической болезни или инфаркта. Ликург понимал, что самый простой способ спасти спартанцев - "законсервировать" общество и здесь он повторял то, что пытались сделать брахманы, составляющие первые Веды. Те разделили общество на касты, Ликург, ничего об том не зная, повторил аналогичный маневр. Он, во-первых, поделил всю землю на отдельные участки - "клеры" и распределил их между спартанскими семьями. Эти участки нельзя было ни продавать, ни дарить. Во-вторых, он сделал проживавших в Лаконии коренных жителей - илотов - крепостными, прикрепив их к клерам (прообраз будущего феодального устройства). Городское население образовало класс ремесленников - периэков - оно было лично свободно, но не имело политических прав и обязывалось снабжать спартанцев оружием, а илотов - орудиями труда. Как говорится, мечи - отдельно, орала - отдельно. Ликург запретил спартанцам работать, а это показывает, что в какой-то момент они начали опускаться до физического труда. Современный индивид вряд ли полностью поймет, насколько важным был такой запрет. Ведь обычный физический труд - это не просто недостойное элитного экземпляра занятие, он еще и накладывает на того, кто им занимается, свой неизгладимый отпечаток. Не нужно иметь "третий глаз" и обладать экстрасенсорикой, чтобы заметить, что крестьяне-животноводы похожи на своих животных, мясники - на куски мяса, рабочие, например, токари, - на станки и стальные болванки, землекопы - на кучи земли, шахтеры - на уголь, сварщики и кузнецы – на изделия из черных металлов и т.п. При том, что все без исключения профессии очень важны. Очевидно, что все, кто писал законы для элиты, в том числе и Ликург, подобные вещи знали. Одновременно были проведены меры, исключающие возникновение неравенства. Все спартанцы, включая царей (а их всегда было двое, что также в высшей степени разумно) должны были жить в одинаковых деревянных срубных домах при полном отсутствии роскоши. На первый взгляд такая мера имеет явно ощутимый гниловато-коммунистический душок, а коммунизм и элита - вещи априорно не совместимые. Но здесь коммунизма не было. Ликург не хотел вводить общество во искушение богатством, ибо богатства никогда не бывает у всех поровну. Ну и к тому же коммунизм предполагает не столько материальное равенство, сколько равенство индивидов, имеющих совершенно разное качество, что есть нарушение закона природы, против чего тогда никто и не думал идти. А когда качество элиты было одинаковым (или примерно одинаковым), богатство не являлось неким козырем, как на Востоке. По мере деградации спартанского общества его члены стали аккумулировать роскошь, многие быстро погрязли в ней и система, созданная Ликургом, развалилась. Почему спартанское общество деградировало, и являлось ли его деградация следствием изъянов в законах Ликурга, сейчас однозначно ответить невозможно, но можно заключить, что к моменту установления законов общество уже имело изъяны, развитие которых можно было притормозить или задержать на некоторый момент, но они неизбежно давали бы о себе знать по прошествии достаточно большого промежутка времени, в течении которого Спарта существовала как устойчивый социум. Создается впечатление, что Ликург, может, и не знал, как с подобными изъянами бороться, поэтому законы носили четкий охранительный характер. Благодаря им общество могло существовать, пусть и долго, но не развиваться. Да и как всякий социум Спарта со временем старела, а значит, и утрачивала силу. Пик ее могущества, как и остальных эллинов - Греко-Персидские войны. А закат - Пелопонесская война. С ее окончанием Спарта уже была своей бледной тенью и стремительно разлагалась даже при том, что была одержана победа. Наверное, лучше бы они проиграли, ибо поражение могло бы привести к консолидации, но остатки силы были растрачены, а с интеллектом в Спарте всегда были проблемы.
Отсутствие ярко выраженных интеллектуалов в Спарте часто специально подчеркивалось многими исследователями, объяснявших это "казарменным бытом" и исключительным подчинением всех сторон жизнедеятельности лакедемонян войне. Но это не совсем правильно. В Спарте были интеллектуалы, правда, разумеется, среди военных. В свою очередь, люди, являющиеся биологической элитой, но обладающие только силой, бывают очень и очень сентиментальны, вот почему в Спарте было множеств поэтов, сочиняющих пусть простые по смыслу, но нарочито надрывно-чувствительные поэмы, чему они обучались еще в школах, которые были государственные и бесплатные. То же можно заметить и сейчас, побывав на концертах наиболее рафинированных попсовых исполнителей, творчество которых ориентировано на детей до 12 лет, и увидев там вполне взрослые самодостаточные физиономии.
Ликург, осуществив, как сейчас сказали бы, "макроэкономические преобразования", занялся вопросами поддержания качества населения и здесь он выглядел несравненно более прозорливее любого экономиста, которым почему-то не дано понять, что любая разумная экономическая реформа может пройти только в обществе, где обеспечено достаточное качество населения. Экономика всегда отражает национальную психологию. Если вы хотите узнать тот или иной народ, но вам лень заниматься этнографией, изучением языка, фольклора и т.п., изучите экономику страны, где этот народ доминирует. И все станет предельно ясно. Не следует думать, что Гаити является самой бедной страной в Западном полушарии, потому что там нет приличных экономистов. Даже если бы все лучшие экономические умы написали бы экономическую доктрину для данного государства, оно все рано осталось бы тем, чем есть - самой отсталой страной, ибо дело в качестве населения. Когда сразу после провозглашения независимости в 1804 году там преобладали белые, Гаити было одним из процветающих государств. Ларчик открывается просто: сейчас Гаити - стопроцентно черное государство, белых оттуда давно выдавили. Ликург не мыслил абстрактно и не планировал утилитарной экономики, разрушающей государство и деморализующую элиту. Спартанская промышленность должна была иметь тот уровень развития, который обеспечивал бы вооружение и пропитание 6-9 тысячам спартанских семей. И все. Четыреста тысяч илотов и периэков легко справлялись с подобной задачей; поэтому экономика не перенапрягалась, а случаи голода в Спарте не отмечены.
Сейчас уже с иронией воспринимается тезис о семье как ячейке общества, а между тем - это чистая правда. Основой качественной и здоровой семьи всегда является свобода выбора, основанная на любви. Законы Ликурга обеспечили состояние, при котором любой спартанец был совершенно свободен в вопросе выбора невесты, но одновременно он был в ответе за качество невесты, что вполне логично: больше свободы - больше ответственности. К слову казать, отвечать приходилось редко, так как число ошибок было минимальным. И все же за неправильный выбор они платили штрафы, причем самые большие. Параллельно существовали специальные штрафы для холостяков и, что весьма показательно, - штраф за вступление в брак в позднем возрасте (Stobaeus, LXVII. 16. Vide Plut., "Lysand.fin.," p. 451ab). Уже было показано, что деградация арийской элиты по всем параметрам усиливалась в моменты, когда возрастало число детей, рожденных в позднем возрасте, что отрицательно сказывается прежде всего на силе детей, хотя на интеллект, как правило, не влияет. Но для Спарты как раз важно было первое, так как она задумывалась именно как однородное в "силовом" плане общество. Малое число интеллектуалов при данном раскладке никак не уменьшало его качества, а исключение морального и физиического разврата поддерживал здоровый дух.
Ликург ввел и евгеническую практику. Родившихся мальчиков показывали специальному совету, делавшему заключение об их соматических параметрах. Если они не соответствовали принятым стандартам, детей бросали в пропасть. У нас не вызывает сомнения компетентность спартанских евгеников, но убивать детей подобным образом сейчас кажется немного аморальным. Мероприятия, рекомендуемые современными евгениками, направлены не на убийство низкосортного индивида, но на недопущение не только его рождения, но и зачатья.
Помимо рычагов, позволяющих сохранить институт брака в максимально качественной форме, был разработан специальный комплекс мер, призванный стимулировать рождаемость. Причем мер не только прямых, но косвенных. И если мы говорим, что раса выше религии, то в Спарте все было куда более жестче. У них кровь была выше расы. А потому делалось все, чтобы браки заключались внутри спартанской общины, а это прежде всего достигалось предотвращением эмиграции и недопуском в свою среду населения остальных областей Греции. (Xen., "Reip. Lac.," XIV.). Добавим сюда и уже известный штраф за безбрачие (Plut., "Lyc.," I5; Athenaeus, XVIII. 553c.) и, что было самым важным, - специальное вознаграждение семьям, где было много детей. (Ar., "Pol.," I270b.) Тот, у кого было более трех детей, имел право не ходить в ночной дозор, что наталкивает нас на мысль, что спартанцы, в основном занимались продолжением рода ночью. Семьи, где было четыре ребенка, освобождались от налогов. Многие, кстати, наблюдая за уменьшением численности белых, предлагают перенести спартанский опыт субсидирования семьи на современное общество. Но все подобные попытки окажутся совершенно бесперспективными, пока не будет произведена очистка социума от всех форм дегенерации. Как ни парадоксально, подобные законы как раз свидетельствуют если не о слабости, то во всяком случае о недостатке силы тогдашнего общества. Ликург поэтому и установил их, ибо видел пусть самые начальные, но все же просматриваемые тенденции к вырождению. Он как бы законсервировал спартанское общество в том виде, каком оно находилось в его царствование. А консервы хоть и могут храниться долго, все-таки не вечны.
В Спарте существовал оптимальный баланс между количеством элиты и ее качеством. Там не было демографических взрывов, количество спартанских семей в период рассвета всегда было примерно одинаковым и составляло около 6 тысяч. Все они были абсолютно равны и представители любых семей могли вступать в брак между собой. Евгеники ХХ века постоянно наталкиваются на проблему уменьшения количества элитных экземпляров и быстрого умножения низов сомнительного качества. Спартанцы, судя по дошедшим до нас сведениям, имели дело с той же проблемой в другом аспекте: много жизней, если не в абсолютном, то в относительном количестве, отбирали войны, а Спарта воевала практически непрерывно и от полного самоистребления ее спасал только высочайший профессионализм армии, всегда имевшей минимальные потери. В битве при Левктрах в июле 371 г. спартанцы понесли самые высокие потери в своей истории - 2000 убитых. И гегемония Спарты закончилась навсегда.
Сколько реально просуществовала "спартанская консерва" с той поры, как стала государством? Знаменитый греческий историк и аристократ Ксенофонт, живший IV-V веке до н.э. и служивший в спартанском войске военачальника Фимбриона, недвусмысленно констатировал, что спартанцы уже не подчиняются ни законам бога, ни законам Ликурга. (Xen., "Reip. Lac.," XIV. 7.) К тому же выводу можно прийти, и анализируя работу Платона "Государство" (написана после Пелопонесской войны). Аристотель в "Политике" говорит о полной дегенерации, подчеркивая, что "Арес несет ярмо Афродиты" (Примерно то же происходит и сейчас). Спарта была "опытным" государством хотя бы потому, что ее элита никогда преднамеренно не уничтожалась, и вполне очевидно, что там находились лидеры, которые не просто видели стремительное падение, но и пытались его остановить. Таким был Агис III. Он сел на престол в 338 году, когда в Македонии уже взошла звезда Филиппа - гениального отца Александра Великого, - в кратчайшие сроки подчинившего себе всю Элладу, и установившего в ней прочный мир, положив конец внутригреческим медусобойчикам, подрывавшим последние силы государства.
Деградация любого эволюционирующего общества всегда идет сверху. Но и понимание факта деградации тоже приходит вначале именно к правящей элите. Другое дело, что каждая из элит ведет себя по-разному. В Спарте, в отличии от Афин, нашлись люди которые увидели пропасть, отделявшую заплывшую жиром и лишенную всякого динамизма страну, от той железно спаянной Спарты, которая была еще какие-то двести лет назад. Реакция спартанских вождей была сродни реакции больного, еще полного сил, но уже реально осознающего свою обреченность, когда, как казалось бы, жизнь только начинается. Подобные больные всегда склонны к импровизациям, имеющим одну бессознательную цель - обретение силы. Вот только откуда взять источник такой силы?
Агис III безуспешно пытался восстановить старую Лакедемонскую дисциплину, дисциплину, которая давно стала собственной тенью. У спартанцев уже не было прежней мотивации к поддержанию чистоты. Со времени, когда они пришли на Пелопоннес и осели небольшой прослойкой среди значительно превосходящего массива местного автохтонного населения, прошло уже 900 лет. Все эти годы в Спарте было спокойно. Не было раздражающего фактора. Спартанцы не видели темную сторону, а потому начали пренебрегать и светлой. Они не верили в богов в том смысле, в каком понимают веру последователи современных религий. Они верили в свою силу, в свою организацию, в конечном счете они верили в самих себя, что есть верный признак людей второго поколения. Но при этом исключительно боялись богов и были, наверное, единственным из греческих племен, позволявших себе откладывать выход на войну, если его дата не имеет той или иной "божественной привязки". А по-настоящему богобоязненное общество – это общество, в котором есть изъян.
Дело Агиса III продолжил Клеомен, но ему мешали непрерывные войны, в которые Спарта, движимая жаждой обогащения, просто не могла не вмешаться. Это, кстати, одна из неотъемлемых черт амбициозных государств, находящихся накануне падения - стремление ввязаться в любую войну. В наше время мы имеем аналогичный пример: внешнеполитическая доктрина США предполагает, что в любом военном конфликте, вне зависимости от масштабов и места дислокации, Америка автоматически оказывается вовлеченной в него. У государства с имперскими амбициями другого образа поведения быть просто не может.
Самую радикальную попытку предпринял Агис IV, правда, в то время, когда уже ничего нельзя было изменить. Сколько раз повторялось подобное в истории белых государств! И ни разу падение не было остановлено. Ни разу! Вот оно, предопределение в чистейшем виде. Белые не имеют права на серьезную ошибку. Как и все подобные ему люди, правил Агис недолго - три года. Он выдвинул целую программу модернизации спартанского общества, призванную открыть у него второе дыхание, главными пунктами которой были опять-таки меры по увеличению количества и качества спартанцев, ибо уже тогда их число неуклонно уменьшалось, а евгенические мероприятия не проводились, по-видимому, со времен Ксенофонта (а если и проводились, то в неадекватном объеме). Сколько было дегенератов в Спарте, где все приходились друг другу родственниками, пусть и относительно дальними, не ясно, но наверное много, иначе Агис не предложил бы разбавить спартанскую кровь периэками, введя их в ранг граждан. Через 500 лет то же проделает Каракалла, дав всем свободным подданным империи римское гражданство. Биологически подобная мера была оправдана, хотя окончательно выветрила римский дух буквально в считанные годы, что видно хотя бы из того, что за 241 год царского периода сменилось всего 7 царей, теперь же редко кто из императоров просидит больше пяти лет. Можно также заметить, что олигархия, выглядевшая к тому времени лишь стадом тупых скотов и снобов, погрязших в роскоши и разврате, противилась столь революционным проектам, которые хоть и вяло, но все же начали воплощаться. К несчастью, Спарта была втянута в 241 году в войну на стороне Ахейского союза против Македонии, а по возвращении с войны Агису было предъявлено обвинение в "попытке установить тиранию", после чего он был ликвидирован. Вместе в ним были ликвидированы последние призрачные попытки возродить хоть в каком-то виде былое могущество Спарты. Уже по прошествии нескольких десятков лет она потеряет Мессению и превратится во второстепенный полис. В 146 году, без всякой борьбы, перейдет под контроль Рима.
Закат Спарты, как и всей Эллады, был быстрым, но прошел без криков и кровавых сцен. Наверное, так и должны умирать сильные. Уходя, Спарта не породила никаких чудовищ, что характерно для разрушающихся империй. Впрочем, предпринимались и другие попытки гальванизации трупа.
Спарта не стала государством высшего типа – империей, - ибо в ней отсутствовал интеллектуальный приоритет. По той же причине Спарта не оставила после себя никакого следа. Даже в военном деле, которое и было единственным призванием спартанцев, они не изобрели ничего нового, ни в тактике боя, ни в вооружении. С чем они пришли в Лаконику, с тем и канули в историческое небытие.
Любое по-настоящему целостное белое государство можно уподобить солнцу, которое, пройдя через высшую точку, неизбежно клонится к закату. Высшей точкой Спарты, как и Афин, были Греко-Персидские войны, - одна из важнейших битв за Запад, которую белые выиграли. И если мы говорим, что воспитаны на греко-римской культуре, то нужно постоянно отдавать себе отчет в том, что ее могло бы и не быть.
Высшей точкой Римского блеска был год падения Карфагена. На его фоне падение Эллады никак не выделялось. В этот год Рим стал Империей, пусть не по форме правления, а по духу. Пройдет чуть больше века, и им уже будут править первые императоры. Рим, начав свой рассвет царями, из которых каждый был если и не гениален, то вне всякого сомнения обладал незаурядными талантами, заканчивал императорами, правление лишь нескольких из которых имело хоть какой-то исторический смысл. Рим пожирал все земли, до которых могли дойти его легионы, становясь мировой державой, точнее - первой сверххдержавой, но и подготавливая падение, которое, для соблюдения симметрии, должно было завершиться мировой катастрофой. Силой Рим победить было нельзя, вот почему апологетам тогдашней римской государственности была вполне имманентна мысль о его грядущем вечном существовании. Они, несмотря на все достоинства, не обладали знаниями исторических примеров, ибо таковых просто не было. Они прекрасно отдавали себе отчет в том, что их государственное устройство - самое лучшее, какое вообще можно вообразить, а потому им ничто не может реально угрожать. Римляне, как и спартанцы, более всего верили в самих себя, что продлится еще недолго, а общее внутреннее ослабление естественной государственной мощи породит первобытный культ императоров, на счет которого Шпенглер высказывался следующим образом:
"Культ императоров есть последнее религиозное создание античных народов, поскольку они еще не были сломлены в своих инстинктах восточными элементами. Нужно признать полную серьезность этого богочувствования. То обстоятельство, что римские массы считали за нечто весьма действительное происхождение от Венеры Юлия Цезаря, глубокого скептика, имело решающее влияние на историю правления Юлиево-Клавдиевого дома. Культ гения Августа со строго установленными жертвоприношениями, в то время как сам глава государства вел в стенах Рима жизнь, мало отличающуюся от жизни выдающегося частного лица, становится понятным только из мирочувствования аполлоновской души /.../ Здесь сталкиваются инстинкт и интеллект, вера и знание, притом в политической маскировке, как демократия и аристократия. Два вечного воплощения античного бытия, Афины и Спарта, тирания и олигархия, плебс и сенат, Цезарь и Помпей, принципат и республика, последний раз противостоят друг другу в культе "Divus Julius" и возникшем в качестве оппозиции к последнему в намеченном уже Луканом в "Фарсалии" культе родовитого республиканца Катона. Вся кровавая история ранней эпохи императоров находит здесь свое объяснение".
Врач здесь сказал бы: "как у вас все запущено..."
Падение Рима прошло по ставшей впоследствии классической схеме: деинтеллектуализация, утрата красоты, утрата силы, окончательное фактическое разрушения государства. Рим, покорив в одном году не только Карфаген, но и Элладу, начал отсчет своего падения, а по прошествии сотни лет, продолжая утрачивать внутреннюю силу, автоматически столкнулся с угрозой упасть перед юродством, которое всегда подтачивает силу, красоту и интеллект одновременно. Другое дело, что никто тогда не представлял, каким оно будет. Уже почти стерлись из памяти воспоминания о походе Ганнибала в Италию, поход галлов и вовсе выглядел легендой, от него осталась только поговорка насчет гусей, которые спасли Рим, а ничего более страшного Рим и не переживал. Время двигалось в сознании римлян, да и вообще всех древних, значительно медленнее чем сейчас, так как медленнее был сам темп жизни, что объяснялась отсутствием экономики работающей на прибыль. Люди, населявшие Грецию и Рим, включая и рабов, имели массу свободного времени, а это важнейшее условие для ощущения его хода. Шпенглер по этому поводу отмечал, что "...тогда еще каждый день и час переживали как таковой. Это можно сказать про каждого эллина или римлянина, про города и нацию, про целую культуру. Силой и кровью напоенные праздники, дворцовые оргии и цирковые игры при Hероне и Калигуле, которые только и описывает Тацит, этот настоящий римлянин, в то же время не обращающий никакого внимания на жизнь обширных стран империи, - вот последнее роскошное выражение этого отождествляющего тело и настоящую минуту мироощущения. Индийцы, у которых нирвана выражалась также полным отсутствием счисления времени, тоже не имели часов и, следовательно, не имели никакой истории, никаких жизненных воспоминаний, никакой заботы. /.../ Мы с точностью знаем даты рождения и смерти почти всех великих людей, начиная с эпохи Данте. Это нам представляется само собой понятным. Но в эпоху рассвета античной цивилизации, во времена Аристотеля, не могли с точностью сказать, существовал ли вообще Левкипп, современник Перикла, основавший не более как за столетие до этого атомистическую теорию. Этому бы соответствовало в нашем случае, если бы мы были не вполне уверены в существовании Джордано Бруно, а Ренессанс уже совсем отходил бы в область преданий".
В процитированном отрывке весьма точно расставлены акценты. Действительно, греки времен Аристотеля весьма туманно представляли времена Перикла и Левкиппа, отделенные от них двумя-тремя сотнями лет. Это понятно, сильные весьма слабо ощущают время, а многие из них подобно детям не ощущают его вообще. Греки VI-V века до р.х. как раз и были молодыми и сильными, в отличии от зрелого возраста времен Аристотеля. Темп развития Рима был несравненно выше греческого, что, впрочем, весьма слабо сказалось на временном ощущении римлян. И подобно тому, как детям и молодым кажется, что они будут жить вечно и с годами становиться все более и более крепкими, римлянам в лице его передовых слоев, виделось, что империя простоит вечно. Следует отметить, что когда умственный слой, прежде всего писатели и историки, обосновывают грядущее вечное стояние той или иной империи, знайте: дни этой империи сочтены. Для отдельного человека такое представление нормально, для Империи - фатально. Во всех без исключения империях гнилостные процессы развивались тогда, когда они, на первый взгляд, достигали невообразимых высот развития. И Рим здесь был первым. Впрочем, еще с основания тогдашние аналитики определили ему срок в 1000 лет. Интересно, что примерно столько он и выполнял возложенные на него функции, что наталкивает нас на мысль, что этруски, интеллектуально преобладавшие в Риме первых веков его существования, знали вещи, которые были обоснованы только в XX веке. Т.е. они знали, что время жизни этноса 1000-1200 лет. Попытки объяснить число 1000 любовью к круглым цифрам несостоятельна, по крайней мере в отношении древних, они-то точно не питали склонности к десятичной системе.
Итак, 750 годовщина основания Рима. Ее никто не праздновал, летоисчисление "de urbi conditum" будет введено позже, а тогда время считали относительно годов правления консулов или первых императоров. Шел тридцатый год правления Августа. Рим на подъеме. Он контролирует Средиземноморье, Малую Азию и Египет. Молодые пассионарии грезят новыми военными походами. Варвары изредка беспокоят, но на стабильности империи это никак не отражается, ведь один центурион может задавить сотню. Столица и крупные провинциальные города застраиваются зданиями, которые будут поражать своей непревзойденной красотой ротозеев вплоть до наших дней и общественными сооружениями, действующими до сих пор. Но праздник продлится недолго.
Warrax Black Fire Pandemonium http://warrax.net
e-mail warrax@warrax.net