§ 101. Хотя люди не могут составить ни малейшего представления о душе, то есть о том предполагаемом духе, который их одушевляет, они однако воображают себе, что эта неизвестная душа не подвержена смерти; все убеждает их в том, что они чувствуют, мыслят, приобретают представления, радуются и страдают посредством чувств либо материальных органов тела. Предположив даже существование этой души, нельзя не признать, что она целиком находится в зависимости от тела и в соединении с ним подвергается всем тем изменениям, которые оно само испытывает; тем не менее воображают, что душа не имеет по своей природе ничего схожего с телом; хотят представить душу, которая могла бы действовать и чувствовать без помощи тела; одним словом, утверждают, что душа, освобожденная от тела и чувств, может жить, наслаждаться, страдать, испытывать блаженство либо чувствовать ужасные мучения. И на подобном нагромождении условных нелепостей строится удивительное мнение о бессмертии души. Когда я спрашиваю, какие имеются основания, чтобы предположить, будто душа бессмертна, мне тотчас же отвечают, что человек по своей природе хочет быть бессмертным, то есть жить вечно. Но, отвечу я, разве достаточно сильного желания, чтобы заключить, будто желаемое уже выполнено? По какой странной логике осмеливаются решать, что то либо иное не преминет появиться лишь благодаря тому, что кто-то высказывает пламенное желание, чтобы эта вещь появилась? Разве желания, рожденные человеческим воображением могут явиться способом измерения действительности? Вы говорите, что безбожники, лишенные лестных надежд на "другую жизнь, хотят не существовать после смерти. И прекрасно! Разве они не в праве сделать согласно своему желанию вывод, что они перестанут существовать, так же как вы утверждаете правильность своего вывода, что будете существовать всегда потому, что вы этого хотите?

§ 102. Человек целиком умирает. Нет ничего более очевидного для индивидуума с здоровыми умственными способностями. Человеческое тело после смерти - это масса, неспособная более производить движения, соединение которых образует жизнь. В человеке нет больше ни циркуляции крови, ни дыхания, ни пищеварения, ни дара речи, ни мыслительных способностей. Утверждают, что с этого времени душа отделилась от тела. Но сказать, что эта душа, о которой ничего не известно, есть основа жизни, - значит ничего не сказать либо сказать, что неизвестная сила является скрытой основой ощутимых движений. Нет ничего более натурального и простого, чем думать, что мертвец больше не живет, и ничего более сумасбродного, чем думать, что мертвец еще жив. Мы смеемся над наивностью некоторых народов, обычай коих заключается в укладывании в гроб вместе с покойником провизии в надежде на то, что это пропитание будет полезно и необходимо последнему в будущей жизни. Разве смешнее или нелепее думать, что люди будут есть после смерти, чем воображать, что они будут мыслить, что они будут иметь приятные либо неприятные представления, что они будут наслаждаться, что они будут страдать, что они будут испытывать раскаяние либо веселиться, в то время как их органы, коим свойственно испытывать чувствования или представления, будут раз навсегда разрушены и превратятся в прах? Сказать, что человеческие души счастливы либо несчастны после смерти тела, - значит утверждать, что люди могут видеть без глаз, слышать без ушей, чувствовать вкус без нёба, обонять без носа, осязать без рук и кожи. Народы, считающие себя достаточно рассудительными, тем не менее приемлют подобные представления!

§ 103. Догма бессмертия души предполагает, что душа - простая субстанция, одним словом, дух. Но я всегда буду спрашивать: что такое дух? "Это, - говорите вы, - субстанция, лишенная объемности, не подвергающаяся разложению, не имеющая ничего общего с материей". Но если дело обстоит так, как же ваши души рождаются, вырастают, крепнут в такой же мере, как и тела? На все эти вопросы вы ответите нам, что все это - тайны; но если это тайны, ведь вы-то в них тоже ничего не понимаете? Если же вы в них ничего не понимаете, как же вы можете утверждать что-нибудь положительное о вещи, о которой вы неспособны составить себе никакого представления? Чтобы верить во что-либо или утверждать что-либо, надо по меньшей мере знать, из чего состоит то, во что верят. Верить в существование вашей нематериальной души - значит сказать, что вы убеждены в существовании чего-то такого, о чем вы неспособны составить себе никакого реального представления, это значит верить в слова, не имея возможности вложить в них какой бы то ни было смысл; утверждать, что вещь такова, как вы говорите, не представляя доказательства, - это верх глупости либо тщеславия.

§ 104. Странные мыслители богословы. Там, где они не могут отгадать естественные причины вещей, они изобретают причины, называемые ими сверхъестественными; они воображают себе духов, сокровенные причины, необъяснимые силы или, вернее, слова, еще более темные, чем вещи, которые они силятся объяснить. Не станем же уходить от природы, если мы хотим отдать себе отчет о ее явлениях; отбросим причины, слишком незначительные для того, чтобы их восприняли наши органы, и убедимся, что, уйдя от природы, мы никогда не найдем решения проблем, которые она ставит перед нами. Даже согласно гипотезе богословия, иными словами говоря, предположив существование всемогущего двигателя материи, по какому праву богословы отрицают возможность того, что их бог дал этой материи способность мыслить? Разве ему было бы труднее создать сочетания материи, давшие в результате мышление, чем создать мыслящих духов? По крайней мере, предполагая мыслящую материю, мы имели бы некоторые понятия о предмете мышления либо о том, что мыслит в нас, в то время как, приписывая мысли нематериальное существование, мы не смогли бы составить себе о ней ни малейшего представления.

§ 105. Нам возражают, что материализм делает из человека машину, а это считают обесславливающим весь род человеческий. Но больше ли славы заслужит человеческий род, если предположить, что человек действует по внушению таинственных побуждений некоего духа либо по внушению я не знаю кого, неизвестно почему могущего одушевить человека? Нетрудно усмотреть, что превосходство, даваемое духу над материей, либо душе над телом, основано лишь на неведении, в котором находятся в отношении природы этой души, в то время как люди более легко чувствуют себя с материей либо телом, которые как им кажется, они знают до мельчайших деталей. Но самые простые движения нашего тела являются для всех людей, которые размышляют о них, такими же трудными загадками, как их мысль.

§ 106. Уважение, питаемое столькими людьми к духовной субстанции, имеет, кажется, единственным основанием невозможность для них объяснить эту субстанцию разумно. Презрение, выказываемое нашими метафизиками к материи, объясняется тем, что близкое знакомство порождает презрение. Когда они говорят нам, что душа совершеннее и благороднее тела, они не говорят нам ничего либо, что они не знают ничего более прекрасного, чем вещи, о которых у них имеется лишь слабое представление.

§ 107. Нам беспрестанно расхваливают догму потусторонней жизни; утверждают, что если это даже только фикция, то она выгодна, потому что внушает людям добродетельный образ жизни. Но правда ли, что эта догма делает людей мудрее и добродетельнее? Разве народы, где эта фикция установилась, замечательны своими нравами либо образом действия? Разве видимый мир не имеет всегда преимущества перед миром невидимым? Если бы те, кому поручено воспитывать нас и управлять нами, сами были просвещены и добродетельны, они управляли бы нами гораздо лучше, применяя методы реальности, чем пустые призраки. Но хитрые, горделивые и развращенные законодатели нашли повсюду более простым усыплять свои народы баснями, чем показывать им истину, чем развивать их разум, чем направлять их на путь добродетели ощутительными и реальными мотивами, чем управлять ими разумно. Богословы имели несомненно основания для того, чтобы сделать душу нематериальной, им понадобились души и призраки, чтобы населить воображаемые царства, открытые ими в другой жизни. Души материальные, подобно всем телам, стали бы предметом, подвергающимся разрушению. Если люди будут верить, что все должно погибнуть вместе с ними, географы другого мира потеряют, очевидно, право быть проводниками душ в это неизвестное обиталище. Богословы не извлекли бы никакой пользы из тех надежд, которые внушают людям, и из страхов, которыми они их пугают. Если будущая жизнь не имеет никакой реальной пользы для человеческого рода, она приносит по крайней мере большую пользу тем, кто поставлен для того, чтобы вести людей к этой жизни.

§ 108. "Но, - скажут нам, - разве догма о бессмертии души не утешительна для существ, чувствующих себя так часто столь несчастными на земле? А если бы это оказалось иллюзией, разве не была бы она сладка и приятна? Разве не хорошо для человека верить в то, что он может пережить самого себя и наслаждаться через некоторое время блаженством, которого он не знал на земле?" Итак, бедные смертные, свои желания хотите вы сделать мерилом истины? Почему, желая жить всегда и быть более счастливыми, вы уже теперь заключаете, что будете жить всегда и что вы будете счастливее в неизвестном мире, когда даже в известном вам мире вы частенько испытываете одни лишь страдания? Удовольствуйтесь же тем, чтобы без сожаления покинуть этот мир, причиняющий гораздо больше мучений, чем радостей. Покоритесь воле судьбы, которая хочет, чтобы, подобно другим существам, вы не жили вечно. Но чем я стану? - спрашиваешь ты меня, о, человек! Ты станешь тем, чем был несколько миллионов лет назад. Ты был "я не знаю чем"; готовься же превратиться в одно мгновение в "я не знаю что", как некогда был. Возвратись мирно в мировые массы материи, откуда ты вышел в твоей настоящей форме, и уйти безропотно, как все существа, окружающие тебя. Нам беспрестанно повторяют, что религиозные понятия предоставляют бесконечное утешение обездоленным. Утверждают, что представление о бессмертии души и более счастливой жизни безусловно способно возвысить сердце человеческое и поддерживать его в бедствиях, угнетающих его на земле. В противоположность этому материализм, говорят, - прискорбная система, созданная для уничтожения человека, низведения его до степени скота, убивающая его мужество открывающая ему перспективу ужасного уничтожения, способная довести до отчаяния и мысли о самоубийстве, когда он страдает в настоящем мире. Великое искусство богословов состоит в умении преувеличивать жару и холод, огорчения и утешения, запугивание и успокоения. Согласно фикциям богословия загробное царство имеет счастливые и несчастливые области. Очень трудно заслужить обиталище счастливых, очень легко получить место в обиталище мучений, приготовленном богом для несчастных жертв своего вечного гнева. Разве забыли те, кто находит представление о загробной жизни таким привлекательным и приятным, что эта жизнь, по их же понятиям, должна сопровождаться муками для огромного количества смертных? Разве представление о полном уничтожении человека со смертью не обладает бесконечным преимуществом перед представлением о вечном существовании, сопровождаемом страданиями и скрежетом зубовным? Разве боязнь того, что вы не будете существовать вечно, сильнее, чем боязнь никогда больше не существовать? Боязнь прекращения существования является реальным злом лишь для воображения, которое и породило догму о потусторонней жизни. Вы говорите, христианские доктора богословия, что представление о более счастливой жизни радостно; согласимся с этим. Нет ни одного человека, который не хотел бы более приятного и более обеспеченного существования, чем то, коим он наслаждается здесь. Но если рай имеет притягательную силу, ведь согласитесь же вы, что ад ужасен. Небо очень трудно заслужить, а преисподнюю, наоборот, очень легко. Разве не говорите вы, что узкая и тяжелая дорога ведет в области счастливых и что широкая дорога ведет в области несчастных? Разве вы не повторяете каждый раз, что число избранных весьма ограничено, а отверженных очень велико. Разве не требуется для того, чтобы спастись, благодать, которой ваш бог удостаивает весьма немногих? Хорошо же, я скажу вам в таком случае, что эти представления совсем неутешительны; я предпочитаю совсем исчезнуть раз и навсегда, чем постоянно поджариваться в аду. Мало того, я скажу вам, что судьба животных кажется мне более желанной, чем судьба осужденных. Я скажу вам, что мнение, освобождающее меня от подавляющего страха в этом мире, кажется мне более радостным, чем неуверенность, когда меня оставляет мысль о боге, господине своих благодатей, даваемых им только любимцам, и допускающем, чтобы все остальные заслужили вечные мучения. Лишь восторженность и глупость позволяют предпочесть ясной и успокаивающей системе мировоззрения невероятные догадки, сопровождаемые неуверенностью и мучительными страхами.

§ 109. Все основы религии являются следствием одного лишь воображения, опыт и разум не принимают в них ни малейшего участия. При борьбе с этими принципами возникает много трудностей, потому что воображение, однажды плененное призраками, поразившими либо взволновавшими его, перестает быть способным к рассудительности. Сражающийся с религией и ее призраками оружием разума напоминает человека, действующего шпагой для поражения мошкары; как только удар нанесен, и мошкара, и призраки снова прилетают и занимают в умах опять то место, откуда, казалось, их вышибли. Когда отказываются от догадок, которыми богословие пытается доказать существование бога, аргументам, разрушающим эти догадки, противопоставляется внутреннее чувство, глубокое убеждение, непреодолимое тяготение, присущие всем людям и внушающие им, независимо от их желаний, представления о всемогущем существе, которым человек никоим образом не может преградить доступ к своему разуму и должен познать, какие бы сильные доводы ни приводились против возможности этого существа. Но если проанализировать это внутреннее чувство, которому придают столь большое значение, то мы найдем, что оно является следствием укоренившейся привычки, заставляющей закрыть глаза на наиболее убедительные доказательства, и возвращает очень большое количество людей, часто даже в высшей степени просвещенных, к предрассудкам детства. Какое сравнение может выдержать это внутреннее чувство либо эта мало обоснованная уверенность с очевидностью, показывающей нам, что все, содержащее внутреннее противоречие, не может существовать? Нам говорят весьма серьезно, что не доказано, будто бог не существует. Однако можно считать доказанным, судя по тому, что люди говорят до настоящего времени, что этот бог лишь призрак, существование которого совершенно немыслимо, - так как совершенно очевидно и доказано, что одно существо не может соединять в себе столь различных, столь противоречивых, столь несогласуемых качеств, как те, которые все религиозные учения земного шара приписывают божеству? Разве не очевидно, что божество богословов, так же как и бог верующих, является причиной, несовместимой со следствиями, которые приписывают богу? Как бы мы ни рассматривали бога, нужно либо изобрести другого, либо признать, что тот, о котором в течение стольких веков говорили смертным, бывает одновременно и очень добрым, и очень злым, и очень сильным, и очень слабым, и неизменным, и меняющимся, и до совершенства разумным, и совершенно лишенным разума, плана действий и средств. Он бывает одновременно и другом порядка, и производителем беспорядка, и очень справедливым, и очень несправедливым, и очень искусным, и очень бездарным. Не будем ли мы принуждены признать наконец, что невозможно согласовать те несогласующиеся атрибуты, которые приписывают существу, о котором невозможно сказать хотя бы одно слово, не впав тотчас же в очевиднейшие противоречия? Лишь только начнут приписывать богу хотя бы единственное качество, и тотчас же все сказанное оказывается следствием и противоречащим приписываемой причине.

§ 110. Богословие по справедливости можно было бы назвать наукой противоречий. Всякая религия - это лишь воображаемая система, созданная для согласования несогласуемых понятий. В результате привычки и террора достигают того, что люди упорствуют в самых явных нелепостях, даже если абсурдность последних ясна для всех. Все религии легко сразить, но очень трудно искоренить. Разум ничего не может поделать с привычкой, которая является, как говорят, второй натурой. Есть много людей, разумных в прочих отношениях, которые даже после анализа подгнивших основ их веры возвращаются к ней даже вопреки убедительнейшим доводам. Лишь только мы начинаем жаловаться, что ничего не понимаем в религии, находим в ней на каждом шагу нелепости, внушающие отвращение, видим в ней сплошные невероятности, нам говорят, что мы созданы для того, чтобы ничего не понимать в истинах, проповедуемых нам религией; что разум позволяет вводить себя в заблуждения и является неверным проводником, способным вести нас к гибели; больше того, нас заверяют, что представляющееся безумием в глазах людей является мудростью в глазах бога, для которого не существует невозможного. Наконец, чтобы отрубить одним единственным словом самые непреодолимые трудности, представляемые нам со всех сторон богословием, их отбрасывают, говоря, что это - тайны.

§ 111. Что такое тайна? Подходя ближе к предмету, я тотчас же открываю, что тайна всегда является лишь противоречием, очевидной нелепостью, явной невероятностью, на которые богословы хотят заставить людей смиренно закрыть глаза. Одним словом, тайна - это все то, что наши духовные пастыри не могут нам разъяснить. Служителям религии выгодно, чтобы народ ничего не понимал в том, чему они его учат. Невозможно проверить то, чего совершенно не понимаешь; всякий раз когда не видишь ни зги, приходится позволять вести себя. Если бы религия была ясна, у священников не было бы столько работы. Не существует религии без тайн, тайна является сущностью религии, религия, лишенная тайн, противоречила бы сама себе. Бог, являющийся фундаментом естественной религии, теизма либо деизма, сам по себе является самой большой тайной для ума, который хотел бы этим заняться.

§ 112. Все религии, какие мы видим в нашем мире, полны таинственными догмами, неразумными основами, невероятными чудесами, ошеломительными россказнями, которые кажутся выдуманными для того, чтобы поставить разум в тупик. Всякая религия провозглашает скрытого бога, сущность которого представляет собой тайну; следовательно и образ действий, приписываемый ему, так же трудно понять, как сущность самого этого бога. Божество говорит всегда загадочным, таинственным языком во всех религиях, столь различных, потому, что они основаны в разных странах земного шара. Божество всегда являлось людям для того, чтобы провозгласить тайны, иными словами говоря, - чтобы поведать смертным, что оно требует от них веры в противоречия, невероятности, вещи, о которых они неспособны составить себе определенных представлений. Чем больше в религии тайн, чем больше представляет она уму невероятностей, тем больше она может нравиться воображению людей, находящих в ней постоянную пищу. Чем религия темней, тем божественней кажется она, иначе говоря, тем более подходящей к природе скрытого существа, о котором не имеют ни малейшего представления. Невежеству свойственно предпочитать неизвестное, скрытое, баснеподобное, чудесное, невероятное, даже страшное всему ясному, простому и истинному. Истинное никогда не дает воображению столь энергичной встряски, как вымышленное, которое сверх того каждый волен изложить по своему вкусу. Простонародье предпочитает слушать басни; священники и законодатели, сорвав религии и выдумав тайны, поступили так, как нравится народу. Они привлекли к себе этим фанатиков, женщин, невежд. Существа этого рода легко убеждаются доводами, которых они не способны проверить; любовь к простоте и истине присущи лишь незначительному количеству тех людей, чье воображение регулируется изучением и размышлением. Жители деревни всегда больше довольны своим священником, когда он вставляет в свою проповедь латинские слова. Невеждам всегда кажется, что говорящий им о непонятных вещах - очень ученый человек. Вот истинная основа легковерия народов и авторитета тех, кто претендует на руководство ими.

§ 113. Сообщать людям тайны - значит давать, но в то же время держать у себя в руках; значит говорить с тем, чтобы никогда не быть понятым. Тот, кто говорит лишь загадками, либо хочет позабавиться причиненным им замешательством, либо считает выгодным для себя выражаться недостаточно ясно. Всякая тайна означает недоверие, бессилие и страх. Властители и их приближенные делают тайну из своих планов, боясь, как бы враги, проникнув в эти планы, не помешали осуществить их. Разве добрый бог мог бы забавляться замешательством своих созданий? Разве бог, пользующийся могуществом, которому не в состоянии противостоять ничто в мире, может опасаться, что его намерениям помешают осуществиться? Какая выгода для него в том, чтобы сообщать нам загадки и тайны? Нам говорят, что человек по слабости своей натуры не способен ничего понять в божественном порядке, представляющемся ему целым рядом тайн. Бог же не может открыть ему своих секретов, по необходимости стоящих выше человеческого понимания. В этом случае я всегда отвечаю, что человеку ничего и не надо делать для того, чтобы разобраться в божественной экономике, что эта экономика не может никого интересовать, что у человека нет никакой нужды в тайнах, которых он не может понять, и, наконец, религия, полная тайн, так же мало подходит для него, как красноречивая беседа для стада овец.

§ 114. Бог явил откровение столь различными способами в разных странах земного шара, что из-за содержания религии люди смотрят друг на друга глазами, полными ненависти либо презрения. Последователи разных сект взаимно считают других крайне смешными и глупыми; самые чтимые таинства одной религии являются предметом насмешек для другой религии. Бог, решившийся на такой поступок, как откровение, данное им народу, должен был по крайней мере сказать им всем одно и то же и избавить их слабый ум от труда искать религию, которая может действительно исходить от него, либо какое верование наиболее приятно для них. Всеобщий бог должен был бы открыть всеобщую религию. Благодаря какой случайности на земле имеется столько различных религий? Какая же истинная среди громадного количества религий, каждая из коих утверждает, что именно она является таковой в отличие от всех прочих? Есть все основания думать, что ни одна из них не пользуется этим преимуществом; разделение мнений и споры являются несомненными признаками неуверенности и темноты тех основ, на которых зиждется религия.

§ 115. Если бы религия была необходима всем людям, она должна была бы быть вразумительной для всех. Если бы религия была бы самой незаменимой для них вещью, то, казалось бы, в силу божественной благости она должна была бы быть для них из всех вещей самой ясной, очевидной, понятной. Разве не удивительно видеть, что эта вещь, столь необходимая для спасения смертных, является чем-то таким, что они меньше всего понимают и о чем в течении стольких веков спорят больше всего доктора богословия? Никогда жрецы одной и той же секты не могли, и до сих пор не могут, придти к соглашению между собой по вопросу о том, как понимать волю бога, выраженную им при явлении его людям. Обитаемый нами мир может быть сравнен с базарной площадью, в разных концах коей расположились по несколько шарлатанов, каждый из которых прилагает усилия привлечь прохожих, ругая снадобья, продаваемые его собратьями. Каждая лавочка имеет своих покупателей, убежденных, что только их врач обладает хорошими снадобьями; они не замечают, что, несмотря на постоянное употребление этих снадобий, не чувствуют себя лучше либо что они так же больны, как и те, кто пользуется снадобьями шарлатанов из другой лавочки. Набожность - это болезнь воображения, начавшаяся еще в детстве; набожный человек - ипохондрик, усиливающий свою болезнь посредством снадобий. Человек мудрый не принимает никаких снадобий, он устанавливает для себя правильный образ жизни и уже затем предоставляет действовать природе.

§ 116. В глазах разумного человека ничто не может казаться более смешным, чем высказываемые друг о друге суждения одинаково неразумных последователей различных религий, которыми населена земля. Христианин находит, что Коран - так называется божественное откровение, возвещенное Магометом, - представляет собой лишь ряд дерзких мечтаний и обманов, оскорбительных для божества. Магометанин, со своей стороны, считает христианина идолопоклонником и собакой; он видит в христианской религии сплошные нелепости; он считает себя в праве завоевать его страну и принудить его с мечом в руке принять религию своего божественного пророка; он, магометанин, всегда думает, что ничего не может быть нечестивей и неразумней, чем обоготворение человека либо вера в триединство. Христианин-протестант, без зазрения совести боготворящий человека и крепко верящий в непостижимую тайну триединства, издевается над христианином-католиком, потому что последний верит еще в таинство пресуществления; он считает католика глупцом, нечестивцем и идолопоклонником, потому что тот на коленях поклоняется хлебу, в котором думает видеть бога вселенной. Христиане всех без исключения сект сходятся во взгляде на то, что воплощение индусского бога Вишну является глупостью; они утверждают, что единственным истинным воплощением является воплощение Иисуса, сына бога вселенной и жены плотника. Теист, называющий себя последователем религиозной секты, учение коей якобы вытекает из самой природы, довольствуется поклонением богу, о котором не имеет ни малейшего представления, и разрешает себе поднимать на смех все другие таинства, содержащиеся во всех религиях мира.

§ 117. Разве один знаменитый богослов не указал на абсурдность признания бога, когда во всех остальных вопросах веры остаются посередине пути между признанием и непризнанием? "Нас прочих, - говорит он, - верующих в истинного бога, единственную субстанцию, ничто не должно больше затруднять. Признав однажды это первое таинство, не малое в своей сущности, разум не должен напрягаться над всеми остальными. Для меня лично составляет меньше труда воспринять миллион вещей, которых я не понимаю, чем верить первой приходящей мне в голову истине" (Bibliothиque raisonnиe, t. I, р. 84, R. P. Hardouin, de la sociйtй de Jйsus). Возможно ли, что-либо более противоречивое, более невозможное, более таинственное, чем создание материи нематериальным существом, которое, являясь неизменяемым, производит те вечные перемены, кои мы наблюдаем во всем мире? Возможно ли что-либо более несовместимое со всеми понятиями о здравом смысле, чем вера в то, что существо, чрезвычайно доброе, мудрое, справедливое и могущественное, руководит природой и лично направляет движение мира, полного безумием, бедами, преступлениями, беспорядками, которые это существо могло бы одним словом предупредить, задержать либо уничтожить? Одним словом, поскольку признают столь противоречивое существо, как бог наших богословов, то по какому праву отказывают в признании самым невероятным басням, самым ошеломительным чудесам, самым глубоким тайнам?

§ 118. Теист говорит нам: остерегайтесь поклоняться дикому и причудливому богу богословия; мой бог - существо бесконечно мудрое и благое, это - отец человечества, это - самый мягкий из повелителей; он наполняет вселенную своими благодеяниями. Но, - отвечу ему я, - разве вы не видите, что в этом мире все противоречит прекрасным качествам, которыми вы наделяете вашего бога? В многочисленной семье этого столь нежного отца я вижу одних лишь несчастных. Под владычеством этого столь справедливого повелителя я вижу лишь торжествующий порок и поверженную добродетель. Среди благодеяний, которые рекламируются вами и которые видит единственно ваша восторженность, я вижу лишь множество бедствий всякого рода, на кои вы упрямо закрываете глаза. Вынужденные признать, что ваш столь добрый бог, противореча сам себе, раздает одной и той же рукой и добро и зло, вы должны будете для его оправдания направить меня, подобно священникам, в области потустороннего мира. Так изобретайте же бога, отличного от богословского, ибо ваш так же противоречив, как и бог богословов. Добрый бог, творящий зло либо позволяющий творить зло, бог, исполненный справедливости, в правление коего невинность так часто притесняется; совершенный бог, создающий лишь несовершенные и несчастные творения! Разве такой бог и его образ действий не являются столь же большим таинством, как таинство воплощения? Вы говорите, что краснеете за ваших сограждан, убежденных, что бог вселенной мог превратиться в человека и умереть на кресте в каком-то уголке Азии? Вы считаете крайне нелепым неисповедимое таинство триединства? Ничто вам не кажется столь смешным, как бог, превращающийся в хлеб и позволяющий себя поедать каждый день в тысяче различных мест? Хорошо же, разве эти таинства оскорбительней для разума, чем бог-мститель и воздаватель за все деяния человеческие? Человек по-вашему свободен или не свободен? И в том, и в другом случае ваш бог, если в нем есть хотя бы тень справедливости, не может ни наказывать, ни награждать. Если человек свободен, значит бог сделал его свободным делать либо не делать то или иное; значит бог является первопричиной всех этих действий. Наказывая человека за его ошибки, он наказывал бы его за свершение того, что он дал ему свободу делать. Если же человек не свободен делать иначе, чем он поступает, то разве бог не являлся бы самым несправедливым существом, если бы наказывал ошибки, воздержаться от совершения коих человек не мог? Много людей поистине поражены нелепостью тех подробностей, которыми полны все религии земного шара? Но эти люди не имеют мужества дойти до источника, из коего эти нелепости необходимо должны вытекать. Они не видят, что бог, полный противоречий, причуд, несовместимых качеств, воспламеняя либо оплодотворяя человеческое воображение, мог породить лишь бесконечную цепь призраков.

§ 119. Хотят закрыть рот тем, кто отрицает существование бога, говоря им, что люди во все века и во всех странах признавали владычество некоего божества, что нет на земле народа, у которого не было бы верования в невидимое, но могущественное существо, сделанное им предметом своего поклонения и почитания; наконец, что нет ни одного столь дикого народа, который не был убежден в существовании некоего разума, возвышающегося над природой людей. Но разве вера всех людей может изменить ошибку и превратить ее в истину? Знаменитый философ правильно сказал: "Нельзя никогда уничтожить истину ни общей традицией, ни единодушным согласием всех людей" (П. Бейль). Другой мудрец сказал еще до Бейля, что целая армия докторов богословия не смогла бы изменить природу ошибки и превратить ее в истину (Аверроэс). Было время, когда все люди верили, что солнце вращается вокруг земли, в то время как оно помещается неподвижно в центре всей мировой системы; не прошло еще и двух веков с тех пор, как эта ошибка была разоблачена. Было время, когда никто не хотел верить в существование антиподов и когда преследовали тех, кто имел дерзость поддерживать мнение об антиподах; сегодня ни один образованный человек не решится сомневаться больше в этом. Все народы мира однако, за исключением немногих менее легковерных, чем остальные люди, верят еще в колдунов, в привидения, в явления мертвецов на земле, в духов, но ни один разумный человек не считает себя обязанным следовать этим глупостям. Все же наиболее разумные люди считают своей обязанностью верить в духа вселенной!

§ 120. Все боги, которым поклоняется человечество, происходят из дикарских времен; их явно вообразили себе невежественные народы либо подарили простым и грубым нациям честолюбивые и хитрые законодатели. У народов же "этих не было ни способности, ни мужества заняться критической проверкой тех предметов, которые их заставили боготворить при помощи террора. Если посмотреть поближе на бога, которому и сейчас еще поклоняются наиболее культурные нации, то придется признать, что он носит на себе следы дикости. Дикарь не признает никакого права, кроме права сильного, он чрезвычайно жесток; он подчиняется лишь собственному капризу; он лишен предусмотрительности, осторожности и рассудительности. Народы, считающие себя цивилизованными, не узнаете ли вы в этом ужасном образе того бога, которому вы воскуриваете фимиам? Разве изображение бога, даваемое вам, бога, с неумолимым характером, ревнивого, мстительного, кровожадного, капризного, опрометчивого, не напоминает человека, который еще не развил свой разум? О, люди, вы боготворите дикаря, на которого однако вы смотрите как на образец для вас, как на любимого властелина, как на повелителя, совершенного во всех отношениях. Религиозные мнения жителей всех стран - это древние и прочные памятники невежества, легковерия, террора и жестокости предков. Каждый дикарь - это дитя, жадное до чудесного, надолго утоляющего его интерес; это дитя, никогда не рассуждающее над тем, что может зажечь его воображение. Неведение дикаря относительно путей, которыми идет природа, способствует тому, что он приписывает волшебству, магии все то, что кажется ему необыкновенным. В его глазах жрецы представляются колдунами, в коих он предполагает божественное могущество, перед которым готов унижаться его озадаченный разум, предсказания которых являются для него непреложными законами, противоречить коим было бы опасно. В деле религии большая часть людей пребывает еще в первобытном варварстве. Новейшие религии - это те же древние безумства, омоложенные либо представленные в несколько более новых формах. Если древние дикари боготворили горы, реки, змей, деревья и фетиши всякого вида, если мудрые египтяне поклонялись крокодилам, крысам, луку, то разве мы не видим народы, считающие себя более мудрыми, чем египтяне, поклоняющимися хлебу, в который, как они воображают себе, чародейство священников заставило перейти божество? Разве этот бог-хлеб не является фетишом большинства христианских наций, столь же мало рассудительных в этом отношении, как и самые дикие народы?

§ 121. Жестокость, тупость, неразумие дикого человека во все времена обнаруживались в религиозных обрядах, которые так часто бывали жестокими либо сумасбродными. Дух варварства всегда лежал на них и лежит до сих пор; он прорывается и в религиях, которые исповедуют самые культурные нации. Разве мы не видим еще до сих пор, что божеству приносят человеческие жертвы? Желая утихомирить гнев бога, которого предполагают всегда жестоким, ревнивым и мстительным, как дикаря, разве не заставляет закон крови гибнуть от утонченных казней тех, чей образ мыслей кажется неугодным богу? Возможно, что современные нации, подстрекаемые своими священниками, превзошли в свирепом безумии самые варварские народы; мы по крайней мере не видим, чтобы какому-нибудь дикарю пришло на ум пытать за высказываемые мнения, рыться в мыслях, тревожить людей за невидимые движения, происходящие в мозгах последних. Когда смотришь, как культурные и многому научившиеся народы - англичане, французы, немцы и так далее, - несмотря на все свое просвещение, продолжают становиться на колени перед варварским богом иудеев, народа наиболее тупого, легковерного, дикого и антиобщественного из существовавших когда-либо на земле; когда смотришь, как эти просвещенные народы делятся на секты, терзают друг друга, ненавидят и презирают друг друга за мнения, одинаково смешные, которые они высказывают об образе действий и намерениях этого нерассудительного бога; когда смотришь, как одаренные люди занимаются глупостями, размышляя о желаниях этого бога, капризного и сумасбродного, - то появляется искушение воскликнуть: О, люди! вы еще дикари! О, люди! вы - дети во всем, что касается вопросов религии.

§ 122. Всякий, у кого сформировались верные представления о невежестве, легковерии и глупости простонародья, будет относиться всегда к мнениям с тем большей подозрительностью, чем большее распространение они получили. Люди большей частью ничего не проверяют; они слепо следуют обычаю и авторитету. Свои религиозные мнения они имеют меньше всего мужества и способностей проверять; так как они в религии ничего не понимают, то вынуждены молчать, либо чувствуют себя не в состоянии рассуждать о ней. Спросите любого простолюдина - верит ли он в бога? Он будет очень удивлен, что вы можете сомневаться в этом. Спросите его затем, что он понимает под словом - бог; вы повергнете его в величайшее смущение; вы тотчас же заметите, что он неспособен связать никакого реального представления с этим словом, повторяемым им беспрестанно. Он ответит вам, что бог - это бог, и вы увидите, что он не знает ни того, что он думает о боге, ни оснований, почему он верит в бога. Все народы говорят о боге. Но согласны ли они между собой по вопросу о сущности этого бога? Нет. Но ведь оспаривание мнения ни в коем случае не доказывает очевидности его, а наоборот, является знаком неуверенности и темноты. А разве один и тот же человек всегда согласен сам с собой в тех понятиях, которые он составил себе о своем боге? Нет. Это представление меняется с теми изменениями, которые испытывает его организм - вот другое доказательство сомнительности этого мнения. Люди всегда согласны с другими и с самими собой относительно доказанных истин. В каком бы положении люди ни находились, все люди, кроме неразумных существ, знают, что дважды два - четыре, что солнце светит, что целое больше части, что справедливость - благо, что для того, чтобы заслужить благосклонность людей, нужно совершать благодеяния; что несправедливость и жестокость несовместимы с добром. Но так же ли они согласны между собой, когда говорят о боге? Все, что думают либо говорят о нем, тотчас же опрокидывается вверх дном действиями, которые они ему приписывают. Скажите нескольким художникам, чтобы они нарисовали призрак; каждый из них, создав себе об этом призраке отличное от других представление, нарисует его по-разному; вы не найдете никакого сходства между чертами, который каждый из них даст портрету, потому что оригинал никогда не существовал. Разве все богословы мира, рисуя бога, рисуют нам не призрак, в вопросе о чертах коего они никогда не согласны между собой, которого каждый переносит на полотно по-своему и который существует лишь в его собственном мозгу? Нет двух человек на земле, которые имели бы либо могли бы иметь одинаковые представления об их боге.

§ 123. Может быть, было бы правильнее сказать, что все люди - скептики либо атеисты, чем утверждать, что они твердо уверены в существовании бога. Как можно быть уверенным в бытии существа, наличие которого никогда не было возможности проверить, о котором невозможно составить себе никакого постоянного представления, различные действия которого в отношении нас самих мешают нам составить себе неизменное мнение о нем, понятие о котором не может быть одинаковым в двух различных мозгах? Как можно быть внутренне убежденным в бытии существа, которому мы каждый момент вынуждены приписывать образ действий, противоречащий тем представлениям, которые пытались себе составить о нем? Разве возможно серьезно верить в то, что невозможно понять? Верить таким образом - не значит ли согласиться с мнением других без всякой проверки? Священники направляют верования простонародья; но разве священники не сознаются сами, что бог и для них непостижим? Вывод отсюда таков, что полное и всеобщее убеждение в существовании бога не настолько всеобще, как нас хотели убедить. Быть скептиком - это значит не иметь необходимых оснований для того, чтобы составить себе суждение о чем-либо. Так как имеются доказательства, которые, как кажется, устанавливают существование бога, и аргументы, которые говорят против этих доказательств, то некоторые люди принимают позу сомневающихся и отсрочивающих свое согласие на признание бога. Но по существу эта неуверенность основывается на том, что к вопросу подходят без достаточной проверки. Разве можно сомневаться в очевидности? Разумные люди совершенно резонно издеваются над абсолютным сомнением и считают его даже невозможным. Человек, который сомневался бы в собственном существовании либо в существовании солнца, показался бы смешным или был бы заподозрен в том, что думает не то, что говорит. Разве менее сумасбродно сомневаться в небытии существа, чье бытие невозможно? Разве более нелепо сомневаться в собственном существовании, чем колебаться по вопросу о бытии существа, качества которого разрушают друг друга? Более ли вероятно верить в духовное существо, чем верить в палку не с двумя концами? Разве понятие о бесконечно благом и могущественном существе, которое однако делает либо допускает бесконечное количество зол, менее нелепо или менее невозможно, чем понятие о четырехугольном треугольнике? Итак, вывод, который мы можем сделать из этого, говорит, что религиозный скептицизм является следствием лишь слишком недостаточной проверки основных истин богословия, которые находятся в постоянном противоречии с самыми ясными и лучше всего доказанными основными истинами. Сомневаться - значит находиться в состоянии обдумывания того суждения, которое следует принять либо не принять. Скептицизм - это состояние нерешительности, которое является следствием поверхностного анализа. Разве возможно быть настроенным скептически в деле религии, если решиться изучить ее принципы и разобрать повнимательнее понятие о боге, служащее основанием религии? Сомнение происходит обычно либо от лени, либо от слабости, либо от безразличия, либо от неспособности. Для большинства людей сомневаться - значит убояться трудностей анализа вещей, к которым они относятся с чрезвычайно слабым интересом. Однако религию представляют людям в качестве чего-то такого, что должно иметь для них величайшее значение и в этом, и в будущем мире. Поэтому скептицизм и сомнение в сущности религии не могут быть неприятны человеческому уму и представляют нечто вроде удобной подушки. Человек; не имеющий мужества изучать без предубеждения бога, на котором основывается всякая религия, не может знать, на какой религии ему следует остановить свой выбор; он не знает также, во что должен верить либо не верить, что признавать либо отвергать, на что надеяться и чего бояться, - одним словом, он не может ни на чем остановиться. Безразличие по отношению к религии не может быть смешано со скептицизмом; это безразличие само по себе основано на уверенности либо на предположении, позволяющих думать, что религия не может никого интересовать. Уверенность в том, что вещь, представляемая нам крайне важной, на самом деле является не важной либо безразличной, предполагает глубокую проверку этой вещи, без чего такая уверенность была бы немыслимой. Выдающие же себя за скептиков в основных вопросах религии обычно являются либо ленивцами, либо людьми, неспособными к анализу.

§ 124. Утверждают, что бог явился людям. Что же возвестил он людям? Убедил ли он их со всей очевидностью в своем существовании? Сказал ли он им, где пребывает? Поведал ли он им, что он собой представляет либо из чего состоит его сущность? Изложил ли он достаточно ясно свои намерения и планы? Согласуется ли то, что он сказал относительно своих планов, со следствиями, которые мы видим? Бес сомнения, он не сказал всего этого; он уведомил лишь, что он - тот, кто он есть, что он - скрытый бог, что пути его неисповедимы, что он гневается против тех, кто дерзает вникать в его законы, либо призывает на помощь разум для того, чтобы судить о нем, боге, либо о его творениях. Отвечает ли образ действий, возвещенный богом, тем великолепным представлениям, которые хотят внушить нам о его всемогуществе? Нисколько. В каждом откровении этот образ действий выявляет существо пристрастное, капризное, благоволящее в лучшем случае к тем, к кому относится с любовью, и враждебное ко всем остальным; если он соизволяет явиться некоторым людям, то старается держать всех остальных в неведении касательно своих божественных намерений. Разве всякое частичное откровение не показывает со всей очевидностью, что бог несправедлив, пристрастен, зол? Разве способна воля, высказанная богом, свидетельствовать о высшем разуме либо о содержащейся в ней мудрости? Направлена ли она к счастью того народа, которому возвестил ее бог? Анализируя божественные желания, я нахожу у всех народов лишь причудливые постановления, смешные предписания, церемонии, в которых нет ничего божественного, кроме названия, ребяческие обычаи, поведение, недостойное повелителя мира, полезное лишь служителям божьим, но крайне тягостное для всех остальных граждан. Мало того, я нахожу, что эта божественная воля часто ставит своей целью сделать людей антиобщественными, презрительными, нетерпимыми, сварливыми, несправедливыми, бесчеловечными ко всем, не получившим ни того же откровения, ни тех же правил, ни того же благоволения неба, что и они.

§ 125. Действительно ли заповеди морали, провозглашенные божеством, являются божественными либо более совершенными, чем те, которые мог бы представить себе всякий рассудительный человек? Они божественны лишь потому, что человеческий ум не может постичь, в чем их польза. Они полагают добродетель в полном отречении от человеческой натуры, в добровольном отказе от своего разума, в священной ненависти к плоти. Наконец, эти заповеди всевышнего слишком часто указывают нам на совершенство образа действий, жестокого для нас самих, совершенно бесполезного для других. Какой бог явился нам? Сам ли он обнародовал свои законы? Своими ли он устами говорил с народом? Меня уведомляют, что бог никогда не являлся всему народу, а его посредниками всегда служили некоторые излюбленные лица, на которых он переложил заботу рассказывать и разъяснять его намерения непосвященным. Он никогда не разрешал народу входить в его святилища; только одни служители бога всегда имели право докладывать ему о всем, происходящем на свете.

§ 126. Когда я жалуюсь, что не нахожу в миропорядке всех божественных откровений, ни мудрости, ни добра, ни справедливости божества; когда я начинаю подозревать в обмане, в честолюбии, в корыстных целях великих людей/посвятивших себя посредничеству между небом и нами, меня уверяют, что бог подтвердил замечательными чудесами миссию тех, кто говорил от его имени. Но не было бы разве проще ему самому явиться и разъяснить свои откровения? С другой стороны, как только я начинаю критически разбирать эти чудеса, то нахожу, что это - неправдоподобные повести, рассказанные подозрительными людьми, крайне заинтересованными в том, чтобы другие верили, будто, они, рассказчики, являются полномочными представителями всевышнего. Каких представляют нам свидетелей для того, чтобы мы поверили невероятным чудесам? Взывают к свидетельству народов, которые не существуют уже тысячи лет и которые, если бы они даже подтвердили чудеса, могли ведь стать жертвами собственного воображения и быть введены в обман обаянием, которым пользовались в их глазах ловкие обманщики. Но, скажете вы, ведь эти чудеса стали достоянием книг, которые в силу вековых традиций дошли и до нас? Для кого написаны были эти книги? Что за люди написали и увековечили их? Это либо те же люди, которые основали религии, либо их последователи. Итак, оказывается, что в деле религии свидетельство заинтересованных сторон беспрекословно и не может быть оспариваемо!

§ 127. Бог говорил по-разному с каждым из народов обитаемой нами земли. Индус не верит ни единому слову из того, что бог сказал китайцу; магометанин считает баснями все то, что бог сказал христианину; еврей считает и магометанина, и христианина святотатственными развратителями святого закона, данного богом их отцам. Христианин, гордый более современным откровением, осуждает на адские муки равно и индуса, и китайца, и магометанина, и даже еврея, у которого он заимствовал его святые книги. Кто прав и кто не прав? Каждый кричит: я прав! Каждый ссылается на одни и те же доказательства; каждый говорит нам про свои чудеса, про своих колдунов, про своих пророков, про своих мучеников. Разумный человек отвечает им, что все они бредят; что бог никогда ничего не говорил, если только правда, что он - дух, который не может иметь ни рта, ни языка; что бог вселенной мог бы, даже не имея органов смертных, внушить последним все, что бы он ни захотел видеть в них, и что, так как люди везде одинаково невежественны насчет бога, ясно, что последний не хотел показать им, кто он такой. Последователи разных вероисповеданий, существующих в этом мире, обвиняют друг друга в суеверии и безбожии. Христиане приходят в ужас от суеверия язычников, китайцев, магометан. Католики считают нечестивцами христиан-протестантов; эти последние беспрестанно декламируют о суеверии католиков. И те и другие правы. Быть нечестивцем - значит иметь мнения, оскорбительные для бога, которому поклоняются; быть суеверным - значит иметь ложные представления. Обвиняя друг друга в суеверии, последователи разных религий уподобляются двум горбунам, Упрекающим один другого в уродстве.

§ 128. Понятны ли пророчества, открытые народам божеством через различных полномочных представителей последнего? Увы! Нет и двух человек, которые понимали бы их одинаково. Разъясняющие их другим никогда не согласны между собою. Чтобы сделать вопрос яснее, прибегают к тезисам, комментариям, аллегориям, изъяснениям; в них открывают таинственный смысл, не имеющий ничего общего с буквальным смыслом. Повсюду для разъяснения воли бога, которую он не мог либо не хотел изложить ясно для тех, кого должен был просветить, необходимо призывать на помощь людей. Бог всегда предпочитает пользоваться в качестве своих посредников несколькими людьми, коих можно заподозрить в том, что они обманывают самих себя либо имеют основания хотеть обмануть других.

§ 129. Основатели всех религий обычно подтверждали свои миссии чудесами. Но что такое чудеса? Это - действия, совершенно противоположные законам природы. Но кто, по-вашему, создал эти законы? Бог. Следовательно бог, который, по-вашему, все предвидит, сам же идет против законов, кои мудрость его дала природе! Следовательно эти законы должны были быть не прочны либо, по меньшей мере, в определенных случаях не согласовывались больше с намерениями этого самого бога, ибо вы нас учите, что он счел своей обязанностью прервать их действие, либо пойти против законов природы. Нас хотят уверить в том, что люди, избранные всевышним, получили от него силу творить чудеса; но для того, чтобы сотворить чудо, нужно обладать способностью создавать новые причины, которые могли бы производить следствия, противоположные тем, которые дают обычные причины. Постижимо ли, чтобы бог мог давать людям непостижимую силу создавать либо вызывать из небытия причины? Мыслимо ли, чтобы бог, никогда ничего не изменяющий, мог сообщить людям силу изменять либо поправлять его план, силу, которой по своей сущности неизменяемое существо не может иметь и само?.. Чудеса не только не делают чести богу, не только не доказывают божественности религии, но и совершенно очевидно уничтожают те представления, какие нам дают о боге, о его неизменности, о его невыразимых свойствах и даже о его всемогуществе. Как же может богослов говорить, что бог, который должен объять свой план во всей совокупности, который может создавать лишь совершенные законы и не может ничего изменить в последних, вынужден прибегнуть к чудесам для того, чтобы удались его проекты, либо для того, чтобы сообщить своим созданиям способность совершать чудеса для исполнения его господней воли? Вероятно ли, чтобы бог нуждался в поддержке людей? Всемогущее существо, желания коего всегда исполняются, существо, держащее в своих руках сердца и помыслы своих созданий, должно лишь пожелать - и его создания поверят во все то, во что оно пожелает.

§ 130. Что мы скажем о некоторых религиях, доказывающих существование своего божества чудесами, которые они заботливо стараются изобразить нам подозрительными? Как можно верить чудесам, приведенным в священных книгах христиан, где бог сам похваляется тем, что ослепляет и ожесточает сердца тех, кого хочет погубить; где бог разрешает злым духам и кудесникам творить столь же великие чудеса, как и своим служителям; где предсказывается, что антихрист сможет делать диковинные вещи, способные поколебать веру даже избранных? Если дело обстоит так, то по каким признакам можно узнать, хочет ли бог наставить нас либо, наоборот, поймать в западню? Как же отличить, происходят ли видимые нами чудеса от бога либо от демона? Паскаль, чтобы вывести нас из стесненного положения, со всей серьезностью сказал нам, что об учении следует судить по чудесам, а о чудесах - по учению; что учение распознает чудеса, а чудеса распознают учение. Если существует порочный, смехотворный круг, он находится, без сомнения, в этом прекрасном размышлении одного из виднейших защитников христианской религии. Какая религия из существующих на земле не похвалялась, что она обладает самым замечательным учением, и не поддерживала это учение громадным количеством чудес? Способно ли чудо уничтожить очевидность доказанной истины? Если бы в руках какого-либо человека оказалась тайна лечения всех больных, выпрямления всех хромоногих, воскресения всех мертвецов какого-нибудь города, полетов в воздух, изменения пути солнца и луны, то разве мог бы этот человек убедить меня своими чудесами, что дважды два - не четыре, что единица равна трем, а тройка равна единице; что бог, наполняющий своей всеобъемлемостью вселенную, смог уместиться в теле одного иудея; что он, вечный, смог умереть, как обыкновенный человек; что бог, которого называют неизменным, предвидящим и разумным, смог изменить свою точку зрения на религию и преобразовать свое собственное произведение посредством нового откровения?

§ 131. Согласно основам богословия, как естественной религии, так и религии откровения, всякое новое откровение должно быть сочтено ложным, всякое изменение религии, исходящей от божества, должно квалифицироваться как нечестие или богохульство. Разве каждое изменение не предполагает, что бог не мог придать с первого мгновения, своей религии ни прочности, ни надлежащего совершенства? Сказать, что бог, давая первый закон, приспособлялся к грубым представлениям народа, который он хотел просветить, значит утверждать, что бог не мог и не хотел сделать тот народ, который он просвещал, таким рассудительным, каким должно было быть творение всевышнего, долженствующее удовлетворить всем требованиям последнего. Христианство нечестиво, если действительно иудаизм когда-то был религией, действительно исходящей от бога святого, неизменного, всемогущего и предвидящего. Религия Христа предполагает либо недостатки в законе, данном лично богом через Моисея, либо бессилие и злобу того бога, который не мог или не хотел сделать иудеев такими, какими они должны были быть, чтобы удовлетворить его желаниям. Все новые религии либо изменения древних религий основаны, вероятно, на бессилии, непостоянстве, бесстыдстве и злобе божества.

§ 132. Если история учит меня, что первые апостолы, основатели либо реформаторы религий, творили великие чудеса, то история учит меня также, что эти апостолы-реформаторы и их последователи обычно бесчестились, преследовались и предавались смерти, как нарушители спокойствия народов. Поэтому мне думается, что они не свершили тех чудес, которые им приписывают; действительно, эти чудеса должны были бы дать им большое количество последователей среди тех, кто видел свершение чудес, а эти последователи должны были бы помешать тому, чтобы с их апостолами плохо обращались. Мое недоверие удвоится, если мне скажут, что свершители чудес подвергались жестоким мучениям и казням. Как можно поверить, чтобы носители миссии божией, покровительствуемые провидением и облеченные божественным могуществом, свершающие чудеса, не смогли свершить такого простого чуда, как спасение самих себя от жестокости своих гонителей? Даже в самом факте преследований находят убедительное доказательство в пользу религии тех, кто испытал преследования; но религия, похваляющаяся тем, что она стоила жизни многим мученикам, и поучающая нас, что ее основатели подвергались за ее распространение ужасным казням, не может быть религией бога благодетельного, справедливого и всемогущего. Добрый бог не должен был бы разрешить, чтобы с людьми, обремененными провозглашением его воли плохо обращались. Всемогущий бог, желающий основать религию, должен был бы использовать более простые и менее гибельные пути, наиболее надежные для его служителей. Сказать, что бог хотел, чтобы его религия была отмечена знаком крови, это значит сказать, то бог слаб, несправедлив, неблагодарен и кровожаден и что он недостойно приносит в жертву своих послов в своих честолюбивых целях.

§ 133. Умереть за религию - еще не значит доказать, что она истинная, либо божественная. Это доказывает в лучшем случае, что религию считают таковой. Фанатик, умирая, не доказывает ничего кроме того, что религиозный фанатизм зачастую бывает сильнее любви к жизни. И лжец иногда может мужественно умереть, становясь, как говорится, добродетельным по необходимости. Часто нас удивляют и трогают безграничное мужество и бескорыстное усердие, проявленные провозвестниками религии, проповедующими свое учение с риском испытать самые тяжелые мучения. Из этой любви к спасению людей извлекают вывод, выгодный той религии, которую они провозглашают. Но по существу это бескорыстие лишь кажущееся. Кто ничем не рискует, у того ничего нет; миссионер хочет завоевать положение в свете при помощи своего учения; он знает, что посчастливится ему продать свой товар, и он станет неограниченным владыкой тех, кто выбрал его своим пастырем; он уверен в том, что станет предметом их забот, их уважения, их обожания. Есть все основания полагать, что он, миссионер, не отвергает ничего из этих благ. Таковы истинные мотивы, зажигающие усердие и любовь стольких проповедников и миссионеров, которых мы видим объезжающими мир. Смерть за какое-нибудь мнение не есть доказательство истинности либо благости этого мнения, как смерть в битве не есть доказательство справедливости императора, в интересах которого столько людей имели глупость согласиться на то, чтобы их уничтожили. Мужество какого-нибудь мученика, одушевленного представлением о рае, не более сверхъестественно, чем мужество воина, одушевленного представлением о славе либо удерживаемого страхом бесславия. В чем различие между ирокезом, распевающим в то время, когда его поджаривают на медленном огне, и мучеником св. Лаврентием, оскорбляющим, находясь в огне, своего тирана? Проповедники нового учения погибают потому, что они - не самые сильные; апостолы занимаются обычно опасным ремеслом, следствия которого они предвидят вперед; их мужественная смерть не больше доказывает истинность их принципов и способа мышления чем насильственная смерть честолюбца либо разбойника доказывает, что эти последние имели право мутить человеческое общество или что они считали себя вправе это делать. Ремесло миссионера всегда льстит его самолюбию и удобно как способ жить за счет простонародья; этих преимуществ было бы достаточно для того, чтобы забыть опасности, окружающие это ремесло.

§ 134. Богословы, вы говорите нам, что то, что безумно в глазах людей, мудро в глазах бога, которому нравится озадачивать мудрость мудрых. Но разве не утверждаете вы, что мудрость человеческая - это дар неба? Говоря нам, что эта мудрость не удовлетворяет бога, является лишь безумием в его глазах и он хочет ее озадачить, вы высказываете лишь, что ваш бог друг людей непросвещенных, делающий разумным людям губительный дар, за который этот вероломный тиран собирается жестоко наказать их в будущем. Не странно ли, что нельзя стать другом вашего бога, не объявив себя врагом разума и здравого смысла!

§ 135. По определению богословов, вера - это признание неочевидного. Отсюда следует, что религия требует непоколебимой веры в неочевидные вещи и положения маловероятные либо очень противоречащие разуму. Но разве отвергать разум в суждениях религии не значит признать, что разум не может приспособиться к вере? Так как служители религии принимают участие в изгнании разума, они безусловно чувствуют свое бессилие согласовать разум с верой, являющейся не чем иным, как слепым повиновением своим священникам, авторитет которых во многих головах имеет больший вес, чем сама очевидность либо свидетельство разума. "Принесите в жертву свой разум, отрекитесь от опыта; не верьте свидетельству ваших чувств; поучитесь без всякой критики всему, что мы провозглашаем вам именем неба". Таков одинаковый язык всех священников мира; они не согласны друг с другом ни в чем, кроме одного - необходимости, чтобы мы, люди, никогда не рассуждали, когда нам внушают основы, представляемые наиболее важными для нашего счастья! Я никогда не принесу в жертву мой разум, потому что лишь этот разум может помочь мне отличить добро от зла и истинное от ложного. Если, как вы утверждаете, мой разум дан мне богом, я никогда не поверю, что бог, которого вы считаете таким добрым, дал мне разум лишь для того, чтобы поймать меня в ловушку и погубить. Священники! Не видите ли вы разве, что, понося разум, вы клевещете на своего бога, даром которого, как вы уверяете, является этот разум? Я никогда не отрекусь от опыта, потому что он является хорошим проводником, гораздо более надежным, чем воображение либо чем авторитет тех проводников, которых мне хотят дать вместо опыта. Этот самый опыт учит меня, что фанатизм и корысть могут ослепить и ввести в заблуждение проводников, навязываемых мне, и что авторитет опыта должен иметь для моего ума гораздо больше значения, чем подозрительное свидетельство многих людей, которые, как я знаю, сами способны заблуждаться либо сильно заинтересованы в том, чтобы ввести в заблуждение других. Я не верю своим чувствам, потому что мне известно, что они могут иногда обмануть меня; но, с другой стороны, я знаю, что они меня не всегда обманывают. Я знаю очень хорошо, что мой глаз показывает мне солнце во много раз меньше, чем оно есть; но опыт, являющийся повторным применением чувств, учит меня, что предметы кажутся всегда меньшими, в зависимости от их расстояния от нас, - таким образом я становлюсь уверенным, что солнце значительно больше земного шара; таким образом мои чувства позволяют мне исправить неверные суждения, которые я получил при помощи этих же чувств. Уверяя меня, что я не должен верить свидетельству своих чувств, этим самым уничтожают для меня доказательства истинности всякой религии. Если людей может "одурачить воображение и если их чувства - обманщики, как же можно требовать от меня веры в чудеса, поразившие чувства, которые обманули наших предков? Если мои чувства - ненадежные проводники, это должно научить меня тому, что не следовало бы придавать веры даже таким чудесам, которые происходят на моих глазах.

§ 136. Вы беспрестанно повторяете мне, что истины, провозглашаемые религией, выше разума. Но не согласитесь ли в таком случае, что эти истины не созданы для существ разумных? Утверждать, что разум может обмануть нас - значит говорить, что истина может быть ложью, что полезное может быть вредным для нас. Разве разум не есть познание полезного и истинного? Кроме того, так как нашим руководителем является лишь разум более или менее совершенный, такой, как он есть, и наши чувства, также такие, как они есть, говорить, что разум - ненадежный проводник и что наши чувства - обманщики, значит сказать нам, что наши заблуждения необходимы, что наше невежество непреодолимо и что, не будучи чрезвычайно несправедливым, бог не может наказывать нас за то, что мы следовали исключительно за теми проводниками, которых он соизволил нам дать. Утверждать, что мы обязаны верить в те вещи, которые выше нашего разума, так же смешно, как сказать, что бог требует, чтобы мы, лишенные крыльев, поднялись в воздух. Уверять, что есть вещи, о которых запрещено совещаться со своим разумом, значит сказать, что в деле, в котором мы больше всего заинтересованы, можно совещаться лишь с воображением, что означает действовать на авось. Доктора богословия говорят нам, что мы должны приносить наш разум в жертву богу. Но какие у нас могут быть основания принести разум в жертву существу, делающему нам лишь бесполезные подарки, причем даже эти последние он не разрешает пустить в дело? Какое доверие можем мы иметь к богу, который, по учению наших же докторов богословия, столь зол, что делает черствыми наши сердца, поражает слепотой, расставляет нам ловушки, вводит в искушение? Наконец какое доверие можем мы питать к служителям этого бога, которые, чтобы вести нас по указанному им пути с большими для себя удобствами, предписывают нам держать закрытыми глаза?

§ 137. Люди уговаривают себя, что религия - самая серьезная из всех вещей, существующих в мире, но в то же время они разрешают себе менее всего вникать в эту серьезнейшую вещь. Разве они стали бы так относиться, если бы дело касалось какой-либо повинности, земли, дома, помещения денег, сделки или какого-нибудь договора? Вы увидите, что в эти дела каждый вникает заботливо, принимает величайшие предосторожности, взвешивает каждое слово, которое он пишет, старается предохранить себя против всяких неожиданностей. По отношению к религии этого не бывает; всякий принимает ее на авось и верит ей на слово, не желая затруднять себя ни малейшим анализом. По-видимому, две причины способствуют поддержанию в людях небрежности и беспечности, которые они проявляют, как только дело касается критики их религиозных воззрений. Первая причина - это отсутствие надежды проникнуть во тьму, которой по необходимости окружена всякая религия; даже основными своими принципами она способна отбить охоту заниматься ею у людей с ленивыми умами, видящими там лишь хаос, который они считают себя неспособными распутать. Вторая причина заключается в надежде каждого человека на то, что он не будет очень стеснять себя теми суровыми предписаниями, которые в теории восхищают всех, но на практике очень мало людей выполняют их достаточно строго. Многие люди относятся к религии, как к семейным документам, с которых никогда не стирается пыль и которые бросают в архив вплоть до того момента, когда в них появится надобность.

§ 138. Ученики Пифагора бесспорно верили учению своего руководителя; он сказал - было для них решением всех задач. Люди большей частью ведут себя так же неразумно. В вопросах религии невежественные священник, жрец, монах становятся руководителями мысли. Вера потакает слабости человеческого ума, для которого старательное изучение чего-либо является обычно очень трудной работой; гораздо удобнее полагаться на других, чем анализировать самому; такой анализ, длительный и трудный, одинаково не нравится и тупым невеждам и горячим умам. Вот почему, без сомнения, вера находит столько последователей на земле. Чем менее просвещенны и разумны люди, тем большее усердие выказывают они по отношению к религии. Во всех религиозных сектах женщины, нашпигованные духовниками, выказывают очень большое усердие к мнениям, о которых, очевидно, эти женщины не имеют ни малейшего представления. В богословских спорах люди устремляются дикими зверьми на тех, против кого натравливает их священник. Глубокое невежество, безграничное легковерие, очень слабая голова, пылкое воображение - вот тот материал, из которого выходят набожные, усердные к религии люди, фанатики и святые. Как можно заставить слушаться разума тех людей, единственными принципами которых являются - плестись за кем-нибудь и полный отказ от критического разбора своих мнений? Набожные люди и народ в целом являются в руках своих руководителей автоматами, которыми эти руководители управляют по своей прихоти.

§ 139. Религия - дело обычая и моды; надо поступать; как другие. Но среди стольких религий, которые мы видим в этом мире, какую следует избрать? Это испытание было бы слишком трудным и долгим; следовательно нужно придерживаться религии предков, своей страны, императора, которая, держа власть в своих руках, должна быть лучшей. Лишь случайность решает религию отдельного человека и народности. Французы были бы сегодня столь же добрыми мусульманами, какими они являются христианами, если бы некогда их предки не отразили набега сарацин. Если судить о планах провидения по тем событиям и переворотам, которые происходят в нашем мире, мы вынуждены будем решить, что бог совершенно безразличен к различным религиям, имеющимся на земле. Тысячи лет язычество, многобожие, идолопоклонство были мировыми религиями; сейчас утверждают, что в продолжение этого периода самые процветающие народы не имели ни малейшего представления о божестве, представления, которое считают необходимым для всех людей. Христиане утверждают, что за исключением иудейского народа, то есть жалкой кучки, род человеческий в целом жил в самом темном неведении своих обязанностей перед богом и имел лишь оскорбительные понятия о божьем величии. Христианство, взявшее своим началом иудаизм, крайне смиренное при своем темном появлении на свет, стало могущественным и жестоким при христианских императорах, которые, подстрекаемые священным рвением, распространяли с чудовищной быстротой при помощи железа и огня эту религию в пределах своих империй и просвещали последние на развалинах свергнутого язычества. Магомет и его наследники, с помощью провидения либо своего победоносного оружия, успели в небольшой период времени заставить христианскую религию исчезнуть в части Азии, Африки и даже Европы; евангелие было принуждено уступить место Корану. Во всех сектах, которые в продолжение многих веков разрывали христианство на части, доводы сильнейшего оказывались наилучшими. Оружие и воля царей одни только решали, какое учение больше всего подходит для спасения народов. Разве отсюда не вытекает, что либо божество крайне мало заинтересовано в человеческой религии либо что оно всегда объявляло себя сторонником тех мнений, которые подходили могущественнейшим людям земли? Наконец божество меняло системы, как только могущественным людям приходила фантазия эти системы изменить. Королю макассаров, когда ему наскучило идолопоклонство предков, пришла однажды в голову фантазия оставить язычество. Государственный совет долгое время обсуждал, призвать ли христианских либо магометанских докторов богословия. Ввиду невозможности выбрать лучшую из этих обеих религий совет решил позвать к себе миссионеров той и другой и принять учение тех, кто будет иметь счастье приехать первыми. Никто не сомневался, что бог, располагающий ветрами, изъявит этим сам свою волю. Магометанские миссионеры оказались более проворными, король и его народ подчинились новому закону. Миссионеров Христа выпроводили из-за ошибки бога, который не позволил им прибыть в более подходящее время (см. "Историческое описание макассарского королевства", Париж, 1688). Бог явно допустил, чтобы случайность решила выбор религии народами. Те, кто правят, всегда выбирают по своему усмотрению религию своих народов. Истинная религия - это религия государей; истинный бог - это бог, которому велит поклоняться государь; воля священников, управляющих государем, всегда становится волей божьей. Некий шутник сказал не без основания, что истинной религией всегда является та, которую поддерживают государь и палач. Цари и палачи долгое время поддерживали богов Рима против христианского бога; этот последний привлек на свою сторону императоров с их солдатами и палачами и добился исчезновения культа римских богов. Бог Магомета добился победы над христианским богом в большой части государств, которые некогда занимал последний. В восточной части Азии имеется обширное государство, процветающее, крайне изобильное, очень населенное и управляемое посредством столь мудрых законов, что даже дичайшие завоеватели принимали их с уважением. Это - Китай. За исключением христианства, которое было оттуда изгнано как опасное верование, народы, населяющие страну, могут следовать любым угодным им суевериям, в то время как мандарины или чиновники давно уже вышли из заблуждения относительно религии народа и занимаются ею постольку, поскольку наблюдают за бонзами либо священниками, чтобы последние не использовали религию для нарушения спокойствия государства. Однако не видно, чтобы провидение отказывало в своих благодеяниях народу, правители которого так мало интересуются воздаваемым ему культом; китайцы пользуются, напротив, благосостоянием и спокойствием, достойным зависти стольких народов, которые религия разделяет, опустошает и часто доводит до войн. Подходя здраво к вещам, нельзя принудить народы отказаться от их безумств; но можно попробовать бороться с безумствами тех, кто управляет народом; эти последние помешают тогда безумствам народа стать опасными. Суеверий нечего бояться до тех пор, пока на их сторону не стали государи и солдаты. Только тогда суеверия становятся жестокими и кровавыми. Всякий повелитель, становящийся защитником какой-либо секты или религиозной организации, обычно становится тираном других сект и самым жестоким нарушителем спокойствия собственного государства.

§ 140. Нам беспрестанно повторяют, и много разумных людей поверили в то, что религия необходима для сдерживания людей; что без религии не было бы узды для народов, что мораль и добродетель внутренне связаны с религией. "Боязнь господа, - говорят нам, - это начало мудрости. Боязнь потусторонней жизни спасительна и способна сдержать человеческие страсти". Чтобы выйти из заблуждения относительно пользы религиозных понятий, следует открыть глаза и рассмотреть, каковы нравы наиболее религиозных народов. Мы увидим там надменных тиранов, министров-притеснителей, вероломных царедворцев, бесчисленное множество лихоимцев, совсем не щепетильных чиновников, плутов, прелюбодеев, распутников, проституток, воров и ловкачей всяких видов, которые никогда не сомневались ни в существовании мстительного и вознаграждающего бога, ни в муках ада, ни в блаженствах рая. Хотя это и совершенно бесполезно для огромного большинства людей, но служители божии научились представлять смерть страшной в глазах своих последователей. Если бы наиболее набожные христиане могли быть последовательными, они провели бы всю свою жизнь в слезах и умерли бы затем в самой страшной тревоге. Что может быть ужасней смерти для тех обездоленных, которым каждый миг повторяют, что ужасно попасть в руки бога живого, что над своим спасением надо работать со страхом и трепетом! Однако нас уверяют, что смерть христианина бесконечно утешительна, чего не может иметь неверующий. Добрый христианин, говорят нам, умирает с твердой уверенностью в вечном блаженстве, которое он стремился заслужить. Но разве эта твердая уверенность сама по себе не является самонадеянностью, заслуживающей наказания в глазах сурового бога? Разве должны величайшие святые знать, удостоены ли они любви либо ненависти? Священники! Чем утешать нас надеждой на райские блаженства и закрывать этим глаза на адские муки, не лучше ли было бы, чтобы вы могли видеть свои и наши имена вписанными в книгу жизни?

§ 141. Разве противопоставление страстей и текущих интересов людей темным понятиям о метафизическом боге, которого не знает никто, невероятных муках потусторонней жизни, небесных радостях, о которых мы не имеем ни малейшего представления, не есть битва реального с призрачным? У людей создаются об их боге лишь смутные представления, они видят его, так сказать, погруженным в облака; они никогда не думают о нем, когда хотят совершить зло; каждый раз, когда честолюбие, деньги или удовольствие толкают или увлекают людей, ни бог, ни его угрозы, ни его обещания не способны никого удержать. Предметы, находящиеся в этом мире, имеют для человека ту степень достоверности, которой самая живая вера не может никогда придать предметам потустороннего мира. Каждая религия являлась с момента своего возникновения воображаемой уздой, при помощи которой законодатели хотели подчинить себе умы грубых народов. Подобно кормилицам, наводящим на детей страх, чтобы заставить их быть спокойными, честолюбцы применяют слово божье, чтобы навести страх на дикарей; террор казался им способным заставить дикарей спокойно нести ярмо, которое хотят наложить на них. Разве детские страхи годятся для зрелого возраста? Человек в зрелом возрасте не верит больше сказкам, либо если он им еще верит, то не придает им значения и всегда идет своим путем.

§ 142. Нет почти людей, которые не боялись бы больше того, что они видят, чем того, чего они не видят; которые не боялись бы больше человеческих суждений, следствия которых они испытывают, чем божьих суждений, о коих они имеют лишь поверхностные представления. Желание прийтись по нраву людям, обычаи, боязнь смешного и того, что скажут, имеют гораздо больше силы, чем все религиозные воззрения. Разве воин, боясь бесчестия, не проводит все свое время в битвах, не подвергает свою жизнь случайностям, даже рискуя быть осужденным на вечные муки ада? Наиболее религиозные люди часто выказывают большее уважение к лакею, чем к богу. Человек, который твердо верит, что бог всевидящ, всезнающ и вездесущ, позволяет себе, оставшись наедине, такие вещи, которых он бы себе никогда не позволил, будь при этом последний из смертных. Даже те, которых называют нам наиболее верующими в существование бога, не упускают случая в каждый данный момент действовать так, как будто бы они в него вовсе не верили.

§ 143. "Оставьте, по крайней мере, - скажут нам, - существовать представление о боге, которое одно только может наложить узду на страсти королей". Но, во имя добросовестности, разве могут нас восхищать те чудесные последствия, которые страх божий обычно производит на умы государей, считающих себя наместниками бога на земле? Какое представление получим мы об оригинале, если будем судить о нем по его копиям! Государи действительно называют себя представителями бога, наместниками его на земле. Но разве страх перед владыкой, более могущественным, чем они, заставляет их всерьез заняться благосостоянием народов, которых провидение поручило их заботам? Разве страх, который должно было бы внушить государям представление о невидимом судье, перед которым - и никем больше - они, как утверждают, должны отчитаться в своих действиях, делает их более справедливыми, более человечными, менее кровожадными и более добрыми к своим подданным, более воздержанными в их удовольствиях, более внимательными к своим обязанностям? Наконец разве этот бог, о котором утверждают, что он правит королями, мешает последним притеснять тысячами способов народы, для коих они должны быть проводниками, защитниками и отцами? Стоит открыть лишь глаза, обвести взглядами всю землю, и вы увидите почти везде людей, управляемых тиранами, использующими религию лишь для более верного превращения рабов в скот, который они заставляют стенать под тяжестью своих пороков либо безжалостно приносят в жертву своим пагубным сумасбродствам. Далекая от того, чтобы надеть узду на страсти королей, религия своими принципами сама надевает себе узду на шею. Она превращает королей в божества, капризам коих народам никогда не разрешается противоборствовать. В то время как религия снимает цепи с государей и освобождает их от уз общественного договора, она старается заковать в цепи умы и руки подданных, которых угнетают их государи. Разве удивительно, что боги земли считают, что им все дозволено, и смотрят на своих подданных лишь как на презренные орудия их капризов либо честолюбия? Религия во всех странах делает из царя природы тирана жестокого, причудливого, пристрастного, прихоти коего - закон. Богу-царю очень хорошо подражают его представители на земле. Религия повсюду кажется выдуманной, чтоб усыпить народы, находящиеся в оковах, и облегчить этим господам их уничтожение либо безнаказанно ввергать их в несчастья.

§ 144. Чтобы обеспечить себя от предприимчивости высокомерного первосвященника, желающего царствовать над государями, чтобы защитить свою личность от покушений легковерных народов, возбуждаемых священниками, многие короли Европы утверждают, что свои короны и права они получили непосредственно от бога и должны отчитываться в своих действиях только перед последним. Так как гражданская власть уже давно победила власть духовную, то священники, вынужденные уступить, подтверждают божественные права королей, проповедуют их народам, оставляя себе право изменить свое мнение на этот счет и проповедовать восстание каждый раз, когда божественные права королей перестанут сходиться с божественными правами духовенства. Мир между королями и священниками заключен за счет народов, но духовенство все же сохраняет свои притязания невзирая на все мирные договоры. Столько тиранов и жестоких государей, несмотря на то, что совесть беспрестанно упрекает их в небрежности и развращенности, совершенно не боятся своего бога и предпочитают иметь дела с этим невидимым судьей, который никогда ни на что не возражает, чем с его священниками, всегда более покладистыми к повелителям, чем к подданным. Народы, доведенные до отчаяния, могли бы воззвать о причиняемой им несправедливости к божественным правам своих государей. Люди же, когда границы перейдены, набираются храбрости, и тогда божественные права тирана принуждены уступить естественным правам подданных. Легче обойти богов, чем людей. Короли должны отчитываться в своих действиях только перед богом, священники должны отчитываться только перед самими собой; можно с полным правом полагать, что как те, так и другие значительно более уверены в снисходительности неба, чем в снисходительности земли. Значительно легче ускользнуть от суда богов, которых можно утихомирить с небольшими затратами, чем от суда людей, терпение коих исчерпано. "Если вы отнимаете у государей страх перед могуществом невидимого, то какую узду противопоставите вы их заблуждениям?" Пусть они научатся править, пусть они научатся быть справедливыми, уважать права народов, воздавать благом тем нациям, благодаря которым государи получили свое величие и силу; пусть они научатся бояться людей, подчиняться законам справедливости, чтобы никто не мог преступить безбоязненно эти законы, чтобы эти законы одинаково сдерживали и сильного, и слабого, и больших, и малых, и государя, и его подданных. Страх божий, религия, ужас перед потусторонним миром - вот метафизические и сверхъестественные преграды, противопоставляемые горячим страстям государей! Но достаточно ли этих преград? Опыт дает ответ на этот вопрос. Противопоставлять религию злобности тиранов - это значит хотеть, чтобы туманные, ненадежные неразумные умозрения стали более могущественными, чем наклонности, которые должны усиливаться в них со дня на день.

§ 145. Нам беспрестанно восхваляют те бесконечные преимущества, которые религия доставляет политике; но стоит лишь раскинуть мозгами, чтобы увидеть без труда, что религиозные воззрения одинаково ослепляют и государей, и народы и не просвещают никогда ни тех, ни других ни об их истинных обязанностях, ни об их истинных интересах. Религия очень часто формирует бесцеремонных и безнравственных деспотов, которым послушны рабы, во всем обязанные давать отчет своим повелителям. Не умея ни думать, ни познавать истинные основы управления, цели и права общественной жизни, действительные интересы людей, связывающие их обязанности, государи почти во всех странах становятся развратными, не ограниченными ни в чем, извращенными, а их подданные - униженными, несчастными и злыми. Чтобы избавить себя от труда изучать эти трудные предметы, сочли необходимым прибегнуть к призракам, которые до сих пор не только ничего не исправили, но увеличили несчастья человеческого рода и отвлекли его от вещей, в которых он заинтересован гораздо больше. Разве тот несправедливый и жестокий способ, при помощи которого столькими нациями управляют здесь, на земле, не доставляет одно из сильнейших доказательств не только того малого действия, которое производит страх другой жизни, но также и того, что не существует провидения, которое интересовалось бы судьбой человеческого рода? Если существовал бы добрый бог, то разве не должен был бы он сознаться, что он странным образом пренебрегает в этой жизни подавляющим количеством людей? Может показаться, что этот бог создал народы лишь для того, чтобы они стали игрушкой страстей и безумий представителей его на земле.

§ 146. Если прочесть историю с некоторым вниманием, мы увидим, что христианство, сперва пресмыкавшееся, было внушено диким, но свободным народам Европы, ибо правители этих народов увидели, что основы новой религии благоприятствуют деспотизму и позволяют сосредоточить в своих руках неограниченную власть. Мы видим, с какой сказочной поспешностью варварские государи принимали решение обратиться в христианство, то есть принимали без всякой проверки систему, столь благоприятную для их честолюбия, и принимали все меры для того, чтобы обратить в эту религию своих подданных. Если служители этой религии частенько выступали впоследствии против своих раболепных принципов, то лишь потому, что теория влияет на поведение слуг господних лишь в том случае, когда она согласуется с их светскими интересами. Христианство похваляется тем, что оно принесло человечеству блаженство, неизвестное предшествующим векам. Правда, греки никогда не признавали божественных прав тиранов, то есть узурпаторов прав отчизны. При господстве язычества никогда никому даже не могло придти в голову, что небо не хочет, чтобы народ защищался против свирепого зверя, нагло разоряющего страну. Христианская же религия захотела сохранить безопасность тиранов и установила своим принципом, что народы должны отказаться "от законной самозащиты. Таким образом христианские народы лишены права использовать основной закон природы, требующий, чтобы человек сопротивлялся злу и обезоруживал всякого, кто хочет уничтожить его самого. Если служители церкви часто разрешают народам возмутиться в интересах неба, они никогда не разрешают народам бунтовать против действительно реальных зол, либо против насилий известных лиц. Оковы, служащие для того, чтобы сковать умы смертных, - безусловно небесного происхождения. Почему магометанин всегда раб? Потому что пророк поработил его во имя божества, как до него Моисей поработил евреев. Во всех странах света мы видим, что первые законодатели были первыми государями и первыми священниками дикарей, которым дали свои законы. Религия, кажется, выдумана лишь для того, чтобы возвысить государей над их народами и предать последние во власть государям. С тех пор, как народы почувствовали себя очень несчастными здесь, на земле, их принуждают к молчанию, угрожая гневом божьим; их взоры обращают к небу для того, чтобы помешать им увидеть истинные причины несчастий и применить для лечения этих бед те лекарства, которые дает им природа.

§ 147. Посильно втолковывая людям, что земля не есть их настоящая отчизна, что настоящая жизнь - лишь переход к будущей, что они не созданы для того, чтобы быть счастливыми в этом мире, что их государи получили свою власть от самого бога и лишь перед ним должны отчитываться в сделанных ими злоупотреблениях, что никому не разрешается сопротивляться им и так далее, - достигают увековечения беспутства королей и несчастья народов, интересы же наций подло приносят в жертву их государям. Чем больше мы будем рассматривать догмы и основы религии, тем больше станем убеждаться, что единственной их целью являются выгоды тиранов и священников, а никогда не выгоды общества. Чтобы замаскировать бессилие своих глухих богов, религия добилась того, что внушила смертным веру, что постоянные несправедливости людей воспламеняют гнев небесный. Народы сами виноваты в тех злополучиях и несчастьях, которые они постоянно испытывают. Если беспорядки в природе лишь иногда дают чувствовать народам свои удары, их дурные правительства зато часто являются постоянными и непосредственными причинами, приносящими непрерывные бедствия, которые народы должны терпеть. Не честолюбию ли королей и вельмож, их нежеланию что-либо сделать, их порокам и притеснениям обязаны мы обычно тем, что существуют бесплодие, бедность, войны, эпидемии, разврат и все многочисленные скорпионы, опустошающие землю? Постоянно обращая глаза людей к небу, заставляя их верить, что все беды происходят по причине гнева божьего, снабжая их недействительными и негодными средствами для облегчения мирских забот, священники, надо сказать, ставят своей единственной задачей помешать народам дойти до настоящих источников их бед и намереваются увековечить эти беды. Образ действий этих служителей религии напоминает образ действий тех бедных матерей, которые, не имея хлеба, усыпляют своих голодных детей, напевая песни либо давая им игрушки, чтобы заставить забыть мучащий детей голод. Разве могут ослепленные с детства заблуждениями, привязанные невидимыми нитями к своим воззрениям, раздавленные паническим страхом, онемевшие от невежества народы знать истинные причины своих страданий? Народы думают излечиться от страданий, взывая к богам. Увы! Разве они не видят, что именем этих самых богов им приказывают подставить горло мечу их безжалостных тиранов, в коих народы могли бы найти бросающуюся в глаза причину бедствий, от которых они стонут и в защиту от коих они беспрестанно и бесполезно молят вмешательства неба? Легковерные народы! При ваших злоключениях, вы можете удвоить свои молитвы, приношения, жертвы, осаждать свои храмы, резать бесконечное количество жертвенных животных, поститься, одетые в рубище и посыпая главу пеплом, тонуть в потоке собственных слез, добиться полного изнурения для того, чтобы обогатить ваших богов, - всем этим вы лишь обогатите своих священников. Небесные боги станут благоприятствовать вам лишь тогда, когда земные боги познают, что и они такие же люди, как вы, и станут заботиться о вашем благосостоянии так, как они должны о нем заботиться.

§ 148. Государи небрежные, честолюбивые и извращенные являются действительными причинами общественных бедствий. Бесполезные, несправедливые, бесконечные войны опустошают землю. Жадные и деспотические правительства отнимают у людей благодеяния природы. Хищность царских дворов приводит в упадок земледелие, душит промышленность, порождает неурожаи, эпидемии, нужду. Небо не бывает ни жестоким, ни милостивым к гласу народов, зато их гордые земные государи обладают почти всегда медными сердцами. Убеждать царей, что они, вредя своим подданным либо препятствуя благоденствию последних, должны бояться лишь одного бога, является разрушительным для здоровой политики и для нравов государей. Государи! Не богов, а ваши же народы оскорбляете вы, делая зло этим народам. И, рикошетом, самим себе вы делаете зло, когда управляете несправедливо. Очень часто мы встречаем в истории религиозных тиранов, зато очень редко мы встречаем государей справедливых, бдительных, просвещенных. Монарх может быть благочестивым, ревностным в точном исполнении религиозных обязанностей, очень преданным своим священникам, щедрым по отношению к ним и в то же время быть лишенным всех добродетелей и всех качеств, необходимых для того, чтобы управлять. Религия для государей является инструментом, предназначенным для того, чтобы покрепче держать народы под ярмом. Согласно добрым принципам религиозной морали тиран, в продолжение долгого царствования лишь притеснявший своих подданных, отбиравший у них плоды их работ, жертвовавший ими без всякой жалости во имя своего ненасытного честолюбия, завоеватель, вырезавший целые нации, бывший всю жизнь истинным бичом рода человеческого, могут вообразить себе, что для того, чтобы их совесть могла быть спокойной, и для того, чтобы искупить столько злодеяний, им достаточно броситься с плачем к ногам какого-нибудь священника, который обычно из трусливой угодливости утешает и успокаивает разбойника, для коего самое ужасное отчаяние было бы слишком слабым наказанием за зло, сделанное им на земле.

§ 149. Искренно набожный государь является обычно очень опасным правителем для государства; легковерие предполагает всегда узость ума; набожность в большинстве случаев ослабляет то внимание, которое государь должен был бы уделять управлению своим народом. Послушный внушениям своих священников, он становится каждый миг игрушкой их капризов, зачинщиком их споров, орудием и соучастником их безумств, которым он придает очень большое значение. Среди губительнейших подарков, сделанных религией миру, одним из самых страшных следует считать этих набожных и усердных в божественных делах монархов, которые во имя идеи спасения своих подданных считают своим священным долгом их мучить, преследовать и уничтожать тех, кто мыслит не так, как они. Набожный человек во главе империи - это один из жесточайших бичей, которые небо в гневе своем могло дать земле. Один какой-либо священник - фанатик или плут, которого слушается легковерный и могущественный государь, - может повергнуть государство в расстройство, а мир в смятение. Почти во всех странах священники и набожные люди облечены полномочиями формировать ум и сердце юных принцев, предназначенных к управлению народами. Какие знания могут иметь воспитатели подобного рода? Какими интересами могут быть они воодушевлены? Полные предрассудков, они представляют своим воспитанникам суеверие самой важной и священной вещью на свете, свои призрачные обязанности - самыми святыми обязанностями, нетерпимость и дух преследования - единственно создающими будущий авторитет. Они стремятся сделать из юного принца главу партии, неугомонного фанатика, тирана; они с самого начала удушают в нем разум и предостерегают, настраивают его против настоящих талантов и уговаривают предпочесть презренных, бесталанных людей, наконец они делают из него святошу, не имеющего ни малейшего представления ни о праве, ни о справедливости, ни об истинной славе, ни об истинном величии, лишенного знаний и добродетелей, необходимых для управления большим государством. Вот краткий план воспитания ребенка, предназначенного составить когда-либо счастье либо несчастье многих миллионов людей.

§ 150. Священники выказывали себя всегда основоположниками деспотизма и врагами общественной свободы; их ремесло требует униженных и покорных рабов, у которых никогда не хватит смелости рассуждать. При неограниченной монархии нужно лишь управлять умом слабого и тупого государя, для того чтобы стать повелителем народов. Вместо того, чтобы вести народы к спасению их душ, священники всегда вели их к порабощению. В благодарность за сверхъестественные права, которые религия выдумала для самых скверных государей, последние обычно объединяются со священниками, которые, будучи уверены во власти над мыслями самого государя, используют это для того, чтобы связать руки народам и держать их в ярме. Но тщетно тиран, укрывшись под эгидой религии, льстит себя надеждой, что он укроется от всех ударов судьбы; мнение - слабая защита, когда народы приходят в отчаяние. Сверх того священник является другом тирана постольку, поскольку ему выгодна тирания. Он проповедует бунт и разрушает идолы, им же самим созданные, когда находит, что они более не соответствуют интересам неба, - как он говорит, когда ему это выгодно и когда это соответствует исключительно его личным интересам. Нам говорят, что государи, без сомнения, зная о всех выгодах, приносимых им религией, очень заинтересованы в поддержке ее всеми своими силами. Раз религиозные воззрения полезны тиранам, то совершенно ясно, что они невыгодны тем, кто правит всегда при помощи законов разума и справедливости. Оказывается ли в этих случаях в преимуществе тирания? Действительно ли заинтересованы государи в том, чтобы быть тиранами? Разве не лишена тирания истинного могущества - любви народа, какой бы то ни было прочности? Разве каждый разумный государь не видит, что деспот - это безумец, вредящий самому себе? Разве не должен каждый просвещенный государь остерегаться льстецов, которые стремятся усыпить его на краю пропасти, которую они отверзают перед его ногами?

Warrax Black Fire Pandemonium  http.//warrax.net   e-mail warrax@warrax.net