neirolog

Георгий Гапон и Кровавое воскресенье

  1. От смерти жены до Кровавого воскресенья: как сельский поп стал вождем протеста
  2. Георгий Гапон и путь к Кровавому воскресенью
  3. После Кровавого воскресенья: как Россия входила в революцию
  4. От иконы до петли: эмиграция, сделка с Витте и смерть на вешалке

От смерти жены до Кровавого воскресенья: как сельский поп стал вождем протеста

https://neirolog.livejournal.com/1271583.html

Смерть жены и поворот судьбы

Потеряв жену в 1898 году, Георгий Гапон принимает решение круто изменить жизнь — и уезжает в Петербург, где поступает в Духовную академию. Но его тянет не к богословским диспутам, а к живому делу. Уже на втором курсе он становится священником в приюте «Синего креста» для бедных и больных детей. Его проповеди производят фурор: в церковь набиваются не только мастеровые с окраин, но и богатые дамы, чиновники, студенты. Гапон быстро превращается в модную фигуру — а заодно и в человека, которому есть что предложить властям.

В 1902 году он пишет для столичного градоначальника обширный доклад о том, как поднять со дна тысячи нищих и бездомных — с помощью трудовых колоний и рабочих домов. Доклад благосклонно принимают, доводят до императрицы, но… всё остается на бумаге. Зато медийный вес священника взлетает еще выше. Именно тогда на него выходит Сергей Зубатов — создатель московских легальных рабочих союзов под контролем полиции. Зубатов относится к Гапону скептически: «…в политике он достаточно жёлторот, в рабочих делах — совсем сырой человек», но включает его в свою команду. Гапон едет в Москву, знакомится с зубатовскими организациями — и видит их ахиллесову пяту: полицейская опека душит любую инициативу. Тогда он начинает прикидывать, как переформатировать движение: работать легально, но почти без участия полиции, а все контакты с властями вести через себя.

Собрание русских фабрично-заводских рабочих

Вернувшись в Петербург, Гапон приступает к делу. Летом 1903 года он с группой рабочих открывает на Выборгской стороне чайную — она становится ядром новой организации, названной «Собрание русских фабрично-заводских рабочих». Здесь можно было выпить чаю с баранками, почитать газеты, послушать лекцию профессора или концерт артистов — и получить реальную помощь в конфликтах с администрацией заводов. Всё это резко контрастировало с привычными кабаками и полицейскими участками. Рабочие потянулись в «Собрание» тысячами. Если в начале 1904 года в нём состояло несколько десятков человек, то к концу года — почти 20 тысяч (Варнашёв Н. М. От начала до конца с гапоновской организацией).

Полиция фактически не контролировала организацию — все контакты замыкались на Гапоне. А столичный градоначальник генерал Фулон, получивший формальный надзор над «Собранием», видел лишь парадную сторону: чинные собрания, верноподданнические речи, никаких «карбонариев». Фулон, довольный, уходил домой в полной уверенности, что ничего дурного из-под опеки странного, но обаятельного священника выйти не может. Для властей Гапон был отвлекающим манёвром, уводящим рабочих от социал-демократов и эсеров. Сам же Гапон формулировал свой план с пугающей откровенностью:

«Мне было ясно, что лучшие условия жизни наступят для рабочего класса только тогда, когда он организуется. Кто бы ни начал эту организацию, в конце концов она станет самостоятельной. Вот почему я решил принять участие в начальной организации и попытаться, пользуясь Зубатовым как орудием, постепенно забрать контроль в свои руки» (Гапон Г.А. История моей жизни).

Тени радикализма

Идиллия не могла длиться вечно. В ближайшем окружении Гапона оказались люди с социал-демократическим прошлым — вчерашние марксисты, умевшие задавать неудобные вопросы. Зачем копить силу, если её не использовать? В марте 1904 года они составили так называемую «программу пяти» — документ, почти дословно повторявший экономические и политические требования РСДРП: восьмичасовой рабочий день, отмена выкупных платежей, свобода слова и собраний (Ксенофонтов И. Н. Георгий Гапон: вымысел и правда). Гапон колебался: ему нравилась роль пастыря, а не баррикадного вождя. Но внешний фон давил всё сильнее. Убийство эсерами министра внутренних дел Плеве в июле 1904 года, банкетная кампания либералов, студенческие волнения, неудачная война с Японией — всё это наэлектризовало страну. К осени внутри «Собрания» зазвучало слово «петиция»: рабочие должны пойти к царю и сказать ему правду.

Георгий Гапон и путь к Кровавому воскресенью

Отставка Зубатова и появление Гапона

В самом конце лета 1903 года в отставку ушёл идеолог легального рабочего движения, глава Особого отдела Департамента полиции Сергей Васильевич Зубатов. Главной причиной стали забастовки, в которых принимали участие рабочие из легальных организаций. Казалось, что после такого поворота на легальных рабочих организациях можно поставить крест. В Одессе, Москве, Минске так оно и произошло. Однако в Петербурге картина оказалась иной. Здесь на смену Зубатову пришёл священник Георгий Аполлонович Гапон.

Гапон родился в 1870 году в Кобелякском уезде Полтавской губернии в крестьянской семье средней зажиточности. Как писал впоследствии сам Гапон, большой религиозностью он отличался ещё с детства — особенно постарался его дед по материнской линии, грамотный человек, регулярно читавший жития святых и пересказывавший прочитанное внуку. Учился Гапон хорошо. После окончания начальной школы родители отдали его в Полтавское духовное училище. В духовном училище дело пошло не так гладко, как хотелось: с одним из учителей Гапон регулярно вступал в споры, что было расценено как дисциплинарный проступок и отразилось в аттестате, фактически лишив шансов на поступление в духовную академию.

После окончания семинарии Гапон женился и стал священником кладбищенской церкви в Полтаве. Он старался помогать городской бедноте — например, не драл три шкуры, когда служил панихиду, за что получил нагоняй от церковного начальства. Поворотным моментом стала смерть жены в 1898 году после рождения второго ребёнка. Гапон принял решение кардинально изменить жизнь и отправиться в Петербург поступать в столичную духовную академию. Благодаря рекомендательному письму полтавского епископа Иллариона обер-прокурору Священного Синода Константину Победоносцеву, Гапона в академию зачислили.

Знакомство с Зубатовым и первые планы

На втором курсе Гапон получил место священника в приюте «Синего креста» — благотворительной организации для бедных и больных детей. Его проповеди начала посещать всё больше народу — не только рабочая беднота, но и состоятельные люди. Гапон стал модным. В какой-то момент выступления привлекли внимание властей. Градоначальник Петербурга генерал Клейгельс предложил Гапону явиться к нему. Священник написал обширный доклад о возрождении нищих и бездомных посредством устройства рабочих домов и колоний на принципах труда. Доклад был принят благосклонно, дошёл до императрицы — но никаких практических мер не последовало.

«Все одобрительно кивали, но никаких практических мер по реализации данного проекта, вот ведь сюрприз, принято не было. Зато ещё больше возросла, как бы сейчас сказали, медийность Георгия Гапона».

Доклад Гапона дошёл и до Сергея Зубатова, который только-только перебрался в Петербург. Зубатов с докладом знакомиться не стал, но с самим Гапоном познакомился. Впечатления Зубатова были скептическими:

«Из бесед я убеждался, что в политике он достаточно жёлторот, в рабочих делах — совсем сырой человек, а о существовании литературы по профессиональному движению даже не слышал».

Несмотря на такую оценку, Гапон вошёл в команду Зубатова. Никаких важных дел ему не поручали, но он получил возможность ознакомиться с московской легальной рабочей организацией. Увиденное Гапону не понравилось из-за тесной связи структуры с полицией. Весной 1903 года он начал прикидывать, как переформатировать рабочее движение. Во-первых, нельзя было полностью отказываться от поддержки властей — работать следовало в легальном поле. Во-вторых, требовалось свести к минимуму влияние полиции, оставив все контакты через себя. В-третьих, нужно было решить вопрос с финансированием — брать с рабочих небольшие взносы или открывать чайные с демократичными ценами.

Гапоновское собрание: модель независимости

Главное отличие Гапоновского собрания русских фабрично-заводских рабочих от зубатовских организаций заключалось в независимости. Если начиналось всё с 15–20 человек, то к концу 1904 года в собрании состояло уже почти 20 тысяч рабочих. Полиция фактически не контролировала их — все контакты шли через Гапона. Власти видели в этом плюсы: организация отвлекала рабочих от социал-демократов и эсеров. Формально собрание находилось под надзором петербургского градоначальника генерала Фулона, но тот, как выяснилось позже, на роль контролёра не подходил.

«Приходит Фулон на заседание собрания, а там всё чинно-благородно, никаких карбонариев и сицилистов. Выступает Фулон перед рабочими, а те ему аплодируют. Ну красота же! После чего Фулон, довольный, уходит домой, будучи в твёрдой уверенности, что ничего плохого из-за Гапона выйти не может».

Для рабочих собрание стало отдушиной. Вместо пьянства и драк — чайные с баранками, библиотеки, лекции учёных и выступления артистов. Помощь в конфликтах с администрацией также привлекала. Всё это создавало иллюзию, что проблемы могут быть решены мирным путём.

Сам Гапон писал в своих «Планах на отдалённое будущее»:

«Мне было ясно, что лучшие условия жизни наступят для рабочего класса только тогда, когда он организуется. Кто бы ни начал эту организацию, в конце концов она станет самостоятельной. Вот почему я решил принять участие в начальной организации и попытаться, пользуясь Зубатовым как орудием, постепенно забрать контроль в свои руки».

Радикализация и путь к петиции

Ближайший круг сподвижников Гапона, среди которых были бывшие социал-демократы, начал задавать вопросы: сила набрана, пора заявлять о проблемах рабочего класса. В марте 1904 года они составили «программу пяти» — по сути, программу-минимум РСДРП, включавшую восьмичасовой рабочий день, отмену выкупных платежей и другие требования. К осени 1904 года в стране нарастало напряжение: убийство Плеве, банкетная кампания либералов, земский съезд, студенческие волнения. В ноябре 1904 года в собрании родилась идея подать царю петицию.

Путиловский инцидент и всеобщая забастовка

В середине декабря 1904 года из-за конфликта с мастером на Путиловском заводе уволили четверых рабочих — членов Гапоновской организации. Гапон попытался решить вопрос переговорами, но администрация пошла на принцип, поддержанная министром финансов Коковцовым. Рабочие начали требовать большего. Гапон не мог отступить, чтобы не потерять доверие. Он заявил, что если требования не будут выполнены, забастует весь Путиловский завод. Промышленники не уступали. Тогда — три завода, потом весь Петербург. К 7 января началась забастовка, охватившая более 100 тысяч участников.

Паралич власти

6 января на Крещение у Зимнего дворца произошёл инцидент с выстрелом из пушки боевым зарядом — картечью. К счастью, никто из царской семьи не пострадал. Николай II уехал в Царское Село и предложил ввести в столице военное положение. На совещании 7 января решили военное положение не вводить, чтобы не обрушить курс ценных бумаг на фоне русско-японской войны. Решили арестовать Гапона, но полиция отказалась это делать, опасаясь жертв.

«Решено было Гапона арестовать, но ввиду того, что он засел в одном из домов рабочего квартала, для ареста пришлось бы принести в жертву не менее десяти человек полиции. Решено было арестовать его на следующее утро, при его выступлении».

Гапон до последнего пытался избежать бойни. 8 января он написал министру внутренних дел:

«Скажите царю, что я, рабочий и многие тысячи русского народа, мирно, с верою в него, решили бесповоротно идти к Зимнему дворцу. Пусть же он с доверием отнесётся к делу, а не к манифестам только к нам».

Девятое января

9 января 1905 года огромные колонны рабочих двинулись к Зимнему дворцу. Это было мирное шествие — несли иконы, портреты царя, многие оделись по-праздничному. Войска открыли огонь без предупреждения. Итог трагедии оказался чудовищным.

Гапон выжил чудом — его повалил на землю бывший рядом эсер Пётр Рутенберг. Гапона переодели в гражданскую одежду, обрезали волосы и сбрили бороду. В тот же вечер он произнёс роковые слова: «Нет больше бога, нет больше царя» — и написал воззвание, где призывал к смерти «народному царю и его змеиному отродью».

По данным комиссии присяжных поверенных, обследовавшей петербургские больницы, убитых оказалось 1 216 человек, раненых — свыше 5 000. При этом ни один солдат, ни один офицер не погибли. Расстрел был односторонним и безжалостным. Эта цифра навсегда вошла в историю как символ кровавого разрыва между властью и народом.

После Кровавого воскресенья: как Россия входила в революцию

Шок и баррикады: реакция на расстрел

Вряд ли будет большим преувеличением сказать, что после девятого января страна оказалась натурально в шоке. Реакция на расстрел мирной демонстрации, причём массовый расстрел, не заставила себя ждать. Уже на следующий день в Петербурге на какое-то время появились первые баррикады. Продолжилась и стачка — расстрел не помог. Более того, по мере распространения информации о случившемся в столице, массовые забастовки стали охватывать буквально всю страну. Счёт их участников шёл на сотни тысяч. Впрочем, по сравнению с осенью 1905 года это были ещё цветочки — тогда речь уже пойдёт о миллионах.

«9 января 1905 года обнаружило весь гигантский запас революционной энергии пролетариата и всю недостаточность организации социал-демократов».

К подобному повороту событий социал-демократы и эсеры оказались по большому счёту не готовы. События перед Кровавым воскресеньем развивались крайне стремительно, и революционеры просто не успели среагировать. К тому же самих социал-демократов в столице было прямо скажем, чуть-чуть — рискованно было быть социал-демократом в Российской империи, полиция охотилась за ними совершенно не иллюзорно.

Судьба Гапона: от розыска до эмиграции

После девятого января Георгия Гапона не только объявили в розыск, но и лишили церковного сана. Но всё это не помешало ему благополучно добраться до Европы и на какой-то момент стать настоящей звездой среди русской политической эмиграции. Борис Савинков в «Воспоминаниях террориста» писал:

«Я был под впечатлением девятого января, видел в Кровавом воскресенье зарю русской революции... Гапон был для меня не просто бывший священник... Он казался мне человеком необычайных дарований и воли, тем человеком, который, быть может, единственно способен овладеть сердцем рабочих».

Власти не только начали охоту за Гапоном, но и сразу же закрыли возглавляемое им Собрание русских фабрично-заводских рабочих. Не заставили себя ждать и массовые аресты — всего по делу о событиях девятого января было задержано около 700 человек. Пошли в ход и административные ссылки. Под раздачу попал даже Максим Горький — его посадили в Петропавловскую крепость, и кто знает, чем бы всё закончилось, если бы за него массово не вступилась европейская интеллигенция, включая Анатоля Франса и Джакомо Пуччини. В середине февраля Горького выпустили под залог.

Однако в Гапоновском собрании числилось около двадцати тысяч человек, и многие из них по-прежнему оставались на свободе. Нетрудно догадаться, какие эмоции они испытывали по отношению к царскому правительству, а потому сотни рабочих незамедлительно пополнили ряды социал-демократов. Численность партии в столице выросла чуть ли не на порядок. Но такой взрывной рост не мог не привести к структурному кризису — новичков надо было организовывать, объяснять им программу и методы борьбы, а параллельно следить, чтобы вместе с ними в партию не пролезли агенты полиции.

Крестьяне, интеллигенция и «стачечные комитеты»

Разумеется, одними рабочими протестами дело не ограничилось. Стало неспокойно и на селе — крестьянскими выступлениями было охвачено примерно 20% уездов в европейской части России. Зашевелилась и интеллигенция. Художники Серов и Поленов, учёный Тимирязев, композитор Римский-Корсаков выступили с резкой критикой властей. Серов и Поленов, например, считали недопустимым, чтобы президентом Императорской академии художеств оставался великий князь Владимир Александрович, командовавший столичным гарнизоном и несший ответственность за стрельбу девятого января.

«Мы, художники, глубоко скорбим, что лицо, имеющее высшее руководство над этими войсками, пролившими братскую кровь, в то же время стоит во главе Академии художеств, назначение которой — вносить в жизнь идеи гуманности и высших идеалов».

Не остались в стороне и преподаватели высших учебных заведений — в газете «Наши дни» было опубликовано открытое письмо, подписанное 342 профессорами, о необходимости общегосударственных преобразований.

Крайне важной формой протеста стали так называемые стачечные комитеты — предшественники советов рабочих депутатов. Климент Ворошилов, работавший в то время на одном из луганских заводов, вспоминал:

«Для ведения переговоров с администрацией завода были избраны 56 депутатов... Они составили депутатское собрание, мощный орган забастовщиков, который выделил из своей среды исполнительный комитет».

Кадровые перестановки и «катастрофический» дефицит кадров

Царское правительство отреагировало на события кадровыми перестановками. В отставку были отправлены министр внутренних дел, министр юстиции и столичный градоначальник. Зато командующего петербургским гарнизоном великого князя Владимира Александровича с должности снимать не стали — видимо, царь посчитал, что его дядя 9 января всё сделал правильно.

Была учреждена должность петербургского генерал-губернатора, которую занял хорошо знакомый нам московский обер-полицмейстер генерал Трепов. Но вести кадровую политику приходилось в условиях жестокого дефицита компетентных специалистов. Начальник канцелярии Министерства императорского двора Мосолов писал в мемуарах:

«Оскудение в России в эту эпоху государственно мыслящими и работоспособными людьми было прямо катастрофическим... Государь высказался: "Хорошо ему говорить об этом, когда я после больших потуг нахожу лицо более или менее подходящее на высокий пост, то уже второго никак не найду"».

«Прощаю им вину их»: аудиенция в Царском Селе

Трепов организовал встречу императора с делегацией «благонадёжных» рабочих Петербурга. Она состоялась 19 января в Царском Селе. На следующий день в «Правительственном вестнике» было опубликовано официальное сообщение:

«Прискорбные события... произошли от того, что вы дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей родины... Я верю в честные чувства рабочих людей и в непоколебимую преданность их мне. А потому прощаю им вину их».

Как вспоминал министр финансов Коковцов, рабочие никаких пожеланий не высказывали. «Государь очень ласково поговорил почти с каждым из них... Угостили всех делегатов чаем и сэндвичами, и все разъехались по домам». Но, по словам Коковцова, «каждый, вероятно, за исключением Трепова, думал про себя, что никакого следа эта попытка не оставит».

Комиссия Шидловского: не начавшись, завершилась

Следующим примирительным ходом стало создание комиссии по выяснению причин недовольства рабочих Петербурга под председательством члена Государственного совета Н. В. Шидловского. Указ о её создании вышел 29 января 1905 года. Комиссия должна была состоять из чиновников, фабрикантов и депутатов от рабочих. Выборы предполагались двухстепенными.

Коковцов, как всегда, был беспощаден в оценках:

«Худшего выбора сделать было невозможно... Он буквально не знал, что делать, с какого конца приступить к делу... Так и кончил, не начав своего обследования».

Большевики использовали выборную кампанию для разоблачения правительства, меньшевики же колебались. На собрании выборщиков 16–17 февраля под влиянием большевиков было решено потребовать гласности заседаний, свободы печати, восстановления Гапоновского собрания и освобождения арестованных. 18 февраля Шидловский отклонил эти требования, после чего выборщики семи групп производства отказались от участия в комиссии. 20 февраля комиссия была распущена.

Рескрипт 18 февраля и метания власти

18 февраля 1905 года были опубликованы три важных акта. В Высочайшем рескрипте на имя министра внутренних дел Булыгина говорилось о привлечении «избранных от населения людей к участию в предварительной разработке и обсуждении законодательных предположений». Однако всего за день до этого вышел другой рескрипт — о необходимости решительной борьбы с забастовочным движением. Как писал Коковцов, «ни одним словом не упоминалось о доверии к обществу и не возвещалось никаких реформ».

Подобные метания были для Николая II крайне характерны. Царь легко поддавался чужому влиянию, а вокруг него находилось достаточно сторонников жёстких мер. В результате случился финансово-дипломатический конфуз — только что государь принимал французского банкира Нетслина (Нейцлина), обсуждая реформы, и тут же выходит рескрипт с призывом «мочить козлов». Пришлось срочно выпускать новый рескрипт — уже о реформах.

Рескрипт 18 февраля запустил маховик, который в августе родил проект Булыгинской думы. Но либералы встретили его насмешками. Как писала Ариадна Тыркова-Уильямс: «Несколько лет раньше это было бы большое событие. Теперь рескрипт никого не удовлетворил, ничего не остановил, был встречен радостными насмешками как доказательство растерянности и глупости правительства».

Весна 1905: революция набирает ход

Тем временем на дворе был уже февраль 1905 года. 4 февраля боевая организация эсеров совершила удачное покушение на московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. 6 февраля началось Мукденское сражение — финальная и самая масштабная битва Русско-японской войны на суше. С обеих сторон в нём участвовало более полумиллиона человек. Русская армия потерпела серьёзное поражение; потери составили около 89 тысяч человек. После Мукдена со своего поста был снят главнокомандующий генерал Куропаткин.

В феврале произошёл и первый крупный этнический конфликт между азербайджанцами и армянами в Баку, перекинувшийся в Нахичевань и Ереван. Полиция старалась не вмешиваться.

Революция ещё была далека от своего пика, но постепенно убыстряла ход. Скоро пройдёт третий съезд РСДРП, в Иваново-Вознесенске будет организован первый совет рабочих депутатов, а на броненосце «Князь Потёмкин-Таврический» вспыхнет восстание.

От иконы до петли: эмиграция, сделка с Витте и смерть на вешалке

После Кровавого воскресенья Георгий Гапон, чудом уцелевший под пулями, сумел выбраться за границу. Европа встретила его как героя. Бывший священник, едва говоривший на иностранных языках, в одночасье стал звездой русской политической эмиграции. Его портреты красовались на почтовых открытках, его имя гремело в газетах. Пётр Рутенберг, спасший Гапону жизнь 9 января, вспоминал, как однажды утром они шли по Женеве и Гапон замер перед витриной: «Я остановился, застывший у фасада магазина, очарованный, не в состоянии оторваться от своего портрета… Это впервые наткнулся на конкретное доказательство своей популярности даже за границей. Несколько минут мы простояли так. Он глядел на свой портрет, а я на него». Генерал Герасимов, начальник петербургской охранки, позже иронизировал: «Он буквально грелся в лучах мировой славы. Этому человеку было весело вновь и вновь слышать подтверждение своих героических подвигов».

«Я остановился, застывший у фасада магазина, очарованный, не в состоянии оторваться от своего портрета… Это впервые наткнулся на конкретное доказательство своей популярности даже за границей. Несколько минут мы простояли так. Он глядел на свой портрет, а я на него».

Однако конвертировать славу в реальный политический вес Гапон не сумел. С социал-демократами отношения не заладились сразу: Маркса он не читал и к теории не тяготел. С эсерами вышло немногим лучше. Бывший священник позволял себе заявления, шокировавшие даже видавших виды народников. Журналист Симбирский описывал сцену на одном из собраний: «Представитель Гапон, к немалому удивлению собрания, заявил, что экспроприация всех земель и бесплатная раздача их крестьянам внесут лишь разврат в крестьянскую среду… Что надо внушить крестьянину уважение к собственности, что если наделять их землёй, а это чрезвычайно необходимо, то отнюдь не бесплатно, дабы не приучить их к мысли, что всё можно получить даром». Такие речи для эсеров были неприемлемы. Очень скоро революционные партии предпочли от Гапона отмежеваться, а его попытки собрать движение под своим началом провалились.

«Представитель Гапон, к немалому удивлению собрания, заявил, что экспроприация всех земель и бесплатная раздача их крестьянам внесут лишь разврат в крестьянскую среду… Что надо внушить крестьянину уважение к собственности, что если наделять их землёй, а это чрезвычайно необходимо, то отнюдь не бесплатно, дабы не приучить их к мысли, что всё можно получить даром».

Тайная сделка с премьером

Однако столичные рабочие, особенно те, кто состоял в его «Собрании», Гапона по-прежнему уважали. Основанный им Рабочий союз всё ещё оставался силой, и именно ему предназначалась часть оружия с парохода «Джон Графтон». Осенью 1905 года, в разгар всероссийской стачки, Гапон инкогнито возвращается в Петербург. Здесь, по всей видимости, состоялась его встреча с главой правительства Сергеем Витте.

Витте отчаянно искал способы утихомирить рабочее движение. Гапону предложили сделку: он на шесть недель уезжает за границу, получает деньги, а по возвращении — легализацию его союза под покровительством самого премьера. Бывший священник согласился. Его заветной мечтой было снова развернуться легально — как когда-то при Зубатове, но теперь уже играя самостоятельную роль.

В пользу этой версии говорят публичные заявления Гапона, сделанные в декабре 1905 года. В разгар московского вооружённого восстания он писал в газете «Юманите»: «Великий русский народ, по моему убеждению, ещё не готов ни технически, ни внутренне, сознанием к освобождению посредством немедленного победоносного вооружённого восстания. На что толкают его, к чему взвинчивают его мои самоотверженные товарищи-революционеры. Нельзя же в самом деле так часто испытывать пролетариат стачками и не считать. Попытки преждевременно ввести восьмичасовой рабочий день революционным путём, выбрасывая тысячи на улицу с детьми». А в «Нью-Йорк Геральд» он выразился ещё жёстче: «Одним словом, вооружённое восстание в России в данное время есть тактическое безумие. Вот почему я, будучи в Петербурге в ноябре, в кругу своих товарищей, высказался против всей общей стачки и против решительного вооружённого натиска пролетариата на царизм». Эти слова, произнесённые в самый критический для правительства момент, убедили многих, что сделка действительно была.

«Одним словом, вооружённое восстание в России в данное время есть тактическое безумие. Вот почему я, будучи в Петербурге в ноябре, в кругу своих товарищей, высказался против всей общей стачки и против решительного вооружённого натиска пролетариата на царизм».

Предложение, от которого нельзя отказаться

К началу 1906 года Гапон снова в Петербурге. Революция шла на спад, обещания восстановить его организацию быстро забылись. Власти больше не нуждались в сомнительном посреднике — разве что он начнёт делиться с охранкой ценными сведениями, например, о Боевой организации эсеров, только что объявившей о возобновлении террора.

Борис Савинков описывал дальнейшее со слов Рутенберга: «6 февраля в Москве к нему явился Гапон. Гапон рассказал, что он состоит в отношениях с полицией, в частности, с начальником петербургского охранного отделения Герасимовым и упомянутым уже мной Рачковским. Он предложил Рутенбергу поступить на службу в полицию и совместно с ним, Гапоном, указать боевую организацию, за что по его словам, правительство обещало сто тысяч рублей».

Савинков не удивлялся: «Гапон любил жизнь в её наиболее элементарных формах. Он любил комфорт, любил женщин, любил роскошь, любил блеск, словом, то, что можно купить за деньги». Генерал Герасимов добавлял, что Гапон был «соблазнённый и подгоняемый Рачковским» и окончательно запутался, не имея доступа к настоящим тайнам революционеров. Тогда и возникла идея привлечь в качестве компаньона старого друга Рутенберга — того самого, который спас ему жизнь в Кровавое воскресенье. «И это было началом его конца», — резюмирует Герасимов.

«Гапон любил жизнь в её наиболее элементарных формах. Он любил комфорт, любил женщин, любил роскошь, любил блеск, словом, то, что можно купить за деньги».

Крючок от вешалки

Рутенберг от предложения отказался и немедленно рассказал обо всём руководству эсеров. Партия выдала санкцию на ликвидацию и Гапона, и его куратора Рачковского — только двойное убийство во время встречи могло доказать факт предательства. Однако устроить такую операцию не удалось, и тогда Рутенберг решил действовать иначе.

Снова слово Савинкову: «Решив убить одного Гапона, он пригласил его на съезд в загородную дачу в Озерках, якобы для последних переговоров о своём решении поступить в полицию. Он собрал несколько человек рабочих, лично ему хорошо известных, членов партии, из которых некоторые шли вместе с Гапоном 9 января, и сообщил им все свои разговоры с Гапоном. Рабочие сперва ему не поверили. Рутенберг предложил им убедиться в правдивости его слов и только тогда приступить к убийству». Один из рабочих, в роли извозчика, слышал весь разговор по дороге на дачу. «То же повторилось на даче. В пустой комнате за закрытой дверью несколько рабочих слышали разговор Рутенберга с Гапоном. Гапон никогда не говорил так цинично, как в этот раз. В конце разговора Рутенберг открыл внезапно дверь и пугнул рабочих. Несмотря на мольбу Гапона, рабочие тут же повесили его на крючке от вешалки».

«В конце разговора Рутенберг открыл внезапно дверь и пугнул рабочих. Несмотря на мольбу Гапона, рабочие тут же повесили его на крючке от вешалки».

Так завершилась жизнь человека, который мечтал «поймать чёрта» и переиграть систему, но сам угодил в петлю. Лидер австрийских социал-демократов Виктор Адлер, узнав о появлении Гапона в Европе в январе 1905 года, произнёс фразу, оказавшуюся пророческой: «Таких людей лучше иметь историческими мучениками, чем товарищами по партии». История Георгия Гапона закончилась на крючке дачной вешалки. Но тень его навсегда осталась лежать на 1905 годе.

«Таких людей лучше иметь историческими мучениками, чем товарищами по партии».

июнь 2026